Цзяо Чоу и вправду не ожидал, что спасенный им когда-то по пути ребенок стал знаменитым Бессмертным Мечником Хань-шань. В те времена он всецело был поглощен местью. Полагаясь на свой дар красноречия, он без конца метался между несколькими враждующими сторонами, истощая все силы, и не находя сна по ночам.
По сравнению с тем, что ему предстояло сделать, спасение ребенка, угощение его баоцзы и отправка в Мечевой орден Янь-шань для обучения у учителя были ничтожными мелочами, давно вытесненными последующими потрясающими событиями. Не окажись он вновь в тех местах и не напомни ему об этом А-Хуай, Цзяо Чоу, вероятно, сам никогда бы и не вспомнил.
Однако!
То, что было для Цзяо Чоу пустяком, для Сяо Жуна стало судьбоносным поворотом, и эта ноша благодарности невероятно тяжела! Своими руками он направил Сяо Жуна на путь Бессмертных, и чем выше становилось мастерство Сяо Жуна, тем больше был его кармический долг перед Цзяо Чоу.
Цзяо Чоу, обхватив голову руками, вздохнул:
— Что и говорить, каков в три года, таков и в старости, с детства и до взросления глуп. Скажи-ка, чем ты занимался все эти десятилетия? Явись ты воздать добром пораньше, возможно, еще удалось бы отделаться малой кровью, но теперь ты уже достиг ступени превращения Духа... Как же мне тебе помочь?
Сяо Жун покачал головой:
— Раньше было не время.
Цзяо Чоу искоса взглянул на него:
— Хм? Почему не время?
Сяо Жун не ответил, снова взял палочки и принялся тихо есть тофу с зеленым луком.
***
В те годы Сяо Жун был слишком мал и мог лишь оставаться в Мечевом ордене Янь-шань для культивации. Лишь в подростковом возрасте, когда его искусство меча начало формироваться, учитель разрешил ему выйти за пределы секты для практики.
Когда он снова посетил те места, царство Инь уже пало, а тот, кто его уничтожил, был обращен в прах восемьюдесятью одним ударом Безмерной Небесной Кары, оставив лишь незнакомый город Ханьдань. Не имея никаких зацепок, кроме нарисованного по памяти портрета, Сяо Жун повсюду в Ханьдане натыкался на стену непонимания.
Возможно, даже Небо сжалилось над ним, и ему удалось найти того, кто знал правду о тех событиях. Так он узнал о трагической гибели семьи Цзяо, о том, что Цзяо Чоу воскрес в чужом теле, и о предсмертном хохоте Цзяо Чоу перед рассеиванием души:
— Цзяо Юйхэ, следующей будешь ты!
Сяо Жун не любил сплетен, потому расспросил лишь в общих чертах.
Цзяо Юйхэ была тетушкой Цзяо Чоу, и ее считали первой красавицей царства Инь. С детства она вступила в школу бессмертных и редко возвращалась домой. Позже, неизвестно как, она разгневала императора, а сама беспечно удалилась, не запятнав себя мирской пылью, и оставив семью Цзяо нести на себе этот ниспосланный небесами удар.
В те дни почти каждые несколько дней выводили на казнь новую группу членов семьи Цзяо, а их тела оставляли гнить за городской стеной.
Сначала дальних родственников, потом близких, и в конце концов беда обрушилась на всех в царстве Инь с фамилией Цзяо.
Но даже когда род Цзяо был почти истреблен, Цзяо Юйхэ так и не вернулась.
После падения царства Инь эта история стала известна всей Поднебесной. Цзяо Юйхэ, некогда входившая в число четырех великих красавиц мира культиваторов, превратилась в ходячее несчастье и позор, на нее плевались все, кому не лень. Она была вынуждена покинуть свою секту, скрываясь под чужим именем. Никто не знал, что случилось потом, но в народе осталась поговорка: «Мужчина пусть будет как Цзяо Ванъю, женщина пусть не уподобляется Цзяо Юйхэ».
В те времена многие проклинали Цзяо Чоу за жестокость, но немало было и тех, кто восхищался его отчаянной смелостью.
В истории не счесть гражданских чиновников, военных генералов и знатных родов, павших от гнева Сына Неба[1], но лишь Цзяо Ванъю сумел, воскреснув из мертвых, низвергнуть императорскую власть.
В отличие от Цзяо Ванъю, чья репутация была неоднозначной, главная виновница событий Цзяо Юйхэ оказалась навечно пригвождена к позорному столбу, осуждаемая всей Поднебесной, не смея поднять головы. Доходило до того, что потомки избегали в именах иероглифов «Юйхэ». Вот уж поистине одиозная репутация!
Думая об этом, Сяо Жун невольно размышлял:
«Судя по свирепости Цзяо Чоу в те годы, участь Цзяо Юйхэ должна была быть куда ужаснее, чем у того поверженного правителя. Возможно, из-за тяжких грехов убийств в последующих жизнях Цзяо Чоу ни разу не обрел благой кончины, способы смерти были самыми причудливыми, и объединяло их лишь одно — жестокость!»
Чтобы выменять себе срок жизни, Цзяо Чоу вынужден был вмешиваться в чужие распри, постепенно теряя себя, и против воли втягиваясь в новые и новые убийства. Словно ему насильно вложили в руку окровавленный меч: он сам не мог его отпустить, и другие не позволяли.
Сяо Жун, разумеется, понимал, что чем раньше вернешь кармический долг, тем лучше.
В те годы Цзяо Чоу постоянно был опутан неприятностями, возможностей отплатить за добро было предостаточно, и даже если бы это навлекло беды на него самого, Сяо Жун не испугался бы. Если совесть чиста, какой мечник не доказывал свой путь убийством? Если боишься обнажить меч, зачем тогда вообще идти путем меча?
Но было ли бы это правильно?
В лучшем случае это можно назвать помощью в трудную минуту, а по сути он просто подливал масла в огонь!
Если уж воздавать за добро, то нужно обязательно помочь Цзяо Чоу жить правильно, а не потворствовать его погружению во зло.
Эти мысли он не собирался открывать Цзяо Чоу, да тот, вероятно, и не оценил бы. Разве что усмехнулся бы и в душе обозвал его самодовольным дураком, велев катиться подальше.
***
Вспомнив те события, Цзяо Чоу явно стал чувствовать себя спокойнее. По крайней мере, теперь он не пытался сбежать при первой возможности.
В тот полдень Цзяо Чоу как раз жарил батат в котле Сяо Жуна для пилюль, когда пришел Ли Чжуй.
Всегда невозмутимый старший брат Ли смотрел на котел с трудом подбирая слова:
— Цзяо-цяньбэй, вы... вы...
Цзяо Чоу смущенно потер руки:
— Котел слишком мал, испек всего два, на тебя не хватит, ха-ха~
Ли Чжуй: «...»
«Небеса, вы из-за этого смущаетесь? Это же один из лучших котлов Мечевого ордена Янь-шань! Даже старшие алхимики секты, такого не имеют! Все недоумевали, зачем шишу-цзу, совершенно не умеющему готовить пилюли, десятилетиями держать у себя такой прекрасный котел и не использовать. Теперь вот ясно — вы прямо взяли и пожарили в нем батат...»
Цзяо Чоу принял долгое молчание Ли Чжуя за согласие и, успокаивая, сказал:
— В следующий раз зажарю курицу, и оставлю тебе ножку.
Ли Чжуй: «...»
«Не нужно, спасибо, боюсь, не выдержу такого счастья».
Что и говорить, котел высшего класса: батат быстро приготовился, с хрустящей корочкой снаружи и нежной мякотью внутри, сладкий и ароматный.
Цзяо Чоу лично учил Бессмертного Мечника Ханьшань, чуждого мирской суеты, как есть печеный батат:
— Ты же наверняка не знаешь, что вкуснее всего вот это — приставший к кожуре слой... Да, осторожно, не обожгись, откуси передними зубами... Ну, как? Правда же сладко?
Ли Чжуй чувствовал, как у него кровью обливается сердце.
«Нет! Не смей развращать нашего чистого, как лед и нефрит, шишу-цзу!»
В конце концов Сяо Жун съел лишь один кусочек, отдал Цзяо Чоу все самые сладкие кусочки кожуры и, глядя на котел, спросил:
— Мал?
Цзяо Чоу мгновенно уловил его мысль и покачал головой:
— Не нужно менять, этот маленький вполне хорош. Мое мастерство не идеально, если он будет больше, не справлюсь с контролем огня.
Ли Чжуй подумал: «Продавая каждый день в секте пилюли высшего качества он называет свое мастерство «не идеальным"? Погоди... Кажется, я понял, почему шишу-цзу не готовит пилюли, но держит котел. С каких это пор он вынашивал такие планы?»
Цзяо Чоу подтолкнул остолбеневшего Ли Чжуя:
— О чем задумался? Шишу-цзу тебя спрашивает.
Ли Чжуй быстро выпалил:
— Я никому не расскажу!
Сяо Жун: «...?»
После неловкого молчания Ли Чжуй с покрасневшими ушами объяснил причину и доложил им о последствиях в Ханьдане.
Оказалось, тот Гуань-гуань оставался в Ханьдане почти четыре года. Вначале, когда его демоническая сила была слаба и он был ранен, он лишь осмеливался тайком вредить людям. Он прятался в доме старушки, используя демонический яд для контроля над всей семьей, заставляя невестку и свекровь заманивать родных и друзей себе в пищу.
После выздоровления Гуань-гуань стал привередливым в пище, и тогда красавцы Ханьданя оказались в беде.
По мере того как пропавших становилось все больше, местные жители в страхе покидали город вместе с семьями. Некоторые негодяи, прослышав, что Ханьдань опустел, пытались проникнуть туда и ограбить дома, но попадали в клюв Гуань-гуань.
Эти люди скрывали свои следы при входе, и об их смерти никто не узнавал.
Гуань-гуань был очень осторожен, окутал весь город демоническим туманом и наслаждался непрерывным потоком идущих в ловушку жертв, изредка захватывая нескольких красавцев, чтобы разнообразить «меню». Таким образом он погубил несколько сотен человек, но в мире культиваторов это не вызвало большого переполоха.
Получавшие задание усмирить демона здесь были молодыми учениками, и при малейшей неосторожности все попадали под его иллюзии.
Гуань-гуань думал, что может спать спокойно, но не ожидал, что по воле случая привлечет Бессмертного Мечника Ханьшань.
Сяо Жун спросил:
— Как поступили?
Ли Чжуй покачал головой:
— Мэнчжу уже передал Гуань-гуань пострадавшим школам, подробности неизвестны.
Цзяо Чоу усмехнулся:
— Это я знаю. Наверняка заключили под стражу, ощипывают для создания артефактов, пускают кровь для пилюль, режут мясо для укрепления сил, и не дают легко умереть. Потом вылечат раны, затем снова начнут ощипывать, пускать кровь и резать мясо. Выжав всю ценность, рассеют душу, а злобу извлекут и подавят.
Ли Чжуй сглотнул слюну. Конечно, он не сочувствовал заслуженно наказанному Гуань-гуань, но...
— Так поступать... это противоречит гармонии небес.
Цзяо Чоу мимоходом заметил:
— Мало видел. Сейчас многие бессмертные школы именно так поступают с усмирением демонов. Однажды я переродился птицей Бифан. Тогда я только родился, хотел жареного мяса, но не мог контролировать огонь, случайно сжег лес, и меня схватила местная школа.
Ли Чжуй слушал с замиранием сердца, но Цзяо Чоу пропустил процесс и прямо сказал:
— Позже я сжег ту школу дотла.
Ли Чжуй: «...»
От того, что середину истории он не узнал, стало только страшнее.
Сяо Жун нахмурился:
— Никогда об этом не слышал.
Цзяо Чоу рассмеялся:
— Вполне обычная история. У меня богатый опыт, разве обо всем может знать каждый? Мир знает лишь о моих жестоких убийствах, не интересуясь причинами. В общем, еретикам-злодеям положено убивать, не моргнув глазом, а знаменитые праведные школы, превосходя числом, называют это «избавлением народа от вредителей», ха-ха-ха~
Ли Чжуй не удержался и спросил:
— А что потом? Цяньбэю удалось сбежать?
Цзяо Чоу с усмешкой ответил:
— Там одни сплошные болваны. Только когда начали вытаскивать душу, поняли, кого поймали. И лишь когда кармический пожар охватил землю, они поняли, в какую беду ввязались. Лишь приняв смерть и исчезнув с Пути, они осознали — получив от меня пользу, нужно платить десятикратной ценой.
Ли Чжуй долго молчал, затем внезапно воскликнул:
— Неужели речь о секте Врат Бессмертного Следа?!
Цзяо Чоу усмехнулся, не отвечая.
«...»
Чувства Ли Чжуя были чрезвычайно сложны. Врата Бессмертного Следа за одну ночь были сожжены, глава секты и его ветвь погибли. Не осталось никого, а обычные ученики почти не пострадали. Но после этого Цзяо Чоу окончательно заклеймили как еретика-злодея, и все культиваторы Поднебесной обрушились на него с критикой. В той заварушке он, истощенный, все-таки успел вырезать восемьсот напавших на него культиваторов, а затем погиб.
Кто бы подумал, что правда такова. Быть бесконечно ощипанным, истекать кровью и быть разрезанным на части — как жестоко! Как этот человек может еще смеяться?
Цзяо Чоу не только мог смеяться, но и делал это очень радостно:
— Страшно занятый делами Ли-шисюн, останешься поесть?
Ли Чжуй уже привык к насмешкам, уловил намек и не посмел больше спрашивать. Он поклонился и сказал:
— Шишу-цзю, Цзяо-цяньбэй, Ли Чжую еще нужно идти в обход, вынужден откланяться.
***
Еда, которой Сяо Жун «откармливал поросенка», стабилизировалась на пяти блюдах и одном супе.
Цзяо Чоу ел и чувствовал, как чей-то взгляд скользит по нему. Он терпел, терпел, но не выдержал, постучал палочками по тарелке и сказал:
— На что уставился? Красотой сыт не будешь. Только не смей меня жалеть, мне это не нужно.
Сяо Жун отвел взгляд, съел хрустящий молодой бамбук и промолчал.
Цзяо Чою снова забарабанил по чашке:
— Почему молчишь?
— Потому. — Спокойный тон Сяо Жуна выдавал горечь, словно у старого отца, чье сокровище было поругано. — Я был слишком самонадеян, думал, что делаю все для твоего блага, а ты в мое отсутствие перенес столько страданий.
— Кхм-кхм-кхм-кхм-кхм-кхм! — Цзяо Чоу поперхнулся супом, думая: «Вот грех! Мечник, проживший двести лет в башне из слоновой кости, бессловесный Бессмертный Властитель превратился в услужливого старого отца. Что мне делать? Может, броситься в объятия «старого отца» и, рыдая, приговаривать: «Папочка, твоей дочери пришлось несладко, выбранный тобой прекрасный жених оказался коварным зверем!»
«Папочка» впервые подложил ему еды:
— Тщательно пережевывай.
Цзяо Чоу: «...»
Цзяо Чоу уставился на упавший в чашу кусок тушеной свинины и впервые почувствовал тошноту.
«Отец и дочь» мило пообедали, после чего Сяо Жун отправился к старшему брату Циню забрать многострадальный летающий артефакт.
Цзяо Чоу, в его отсутствие, как обычно, бродил по горам и полям, и после цветов, трав и деревьев беда обрушилась на мелких животных, обитающих на Хань-шань. Цзяо Чоу поймал самого толстого фазана в округе и размышлял, влезет ли он в котел, и не поймать ли кого поменьше?
Как раз в этот момент раскат грома потряс небо и землю!
Цзяо Чоу инстинктивно вздрогнул: «Какой собрат здесь проходит Небесную Кару?»
Но гром становился все громче, все ближе, все...
— Черт! В главный пик Янь-шань шарахнуло молнией!
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Сын Неба (天子, тяньцзы) — традиционный титул императора в Китае. Считалось, что правитель получает власть по «Небесному мандату» и правит от имени Неба, поэтому его называют «сыном» Неба.
http://bllate.org/book/12501/1112778
