Цзяо Чоу, собиравшийся вернуться в Фэйянь Чанъань, сейчас безо всякого стеснения лежал на ветке дерева и бормотал себе под нос:
— А-Хуай, быть человеком так утомительно, зачем вы, духи, так усердно трудитесь, чтобы принять человеческий облик?
— А-Чоу, ты глупый, — отозвался А-Хуай. — Такой простой вещи не понимаешь. Рыба не может без воды, дерево — без земли, птица — без неба. Только человек может летать в небесах, нырять под землю и ходить куда угодно. Конечно, лучше всего быть человеком.
— На самом деле свобода — самая большая клетка, — вздохнул Цзяо Чоу. — Вроде можешь пойти куда угодно, а в итоге куда ни приди, все одно и то же.
А-Хуай сказал:
— Но ты, А-Чоу, так любишь совать нос в чужие дела. Если бы тебя заставили стать деревом, оставаться на одном месте от рождения до смерти, каждый день открывать глаза на один и тот же пейзаж, видеть, как все происходит, но ничего не мочь сделать, я думаю, ты бы сдох от тоски.
Цзяо Чоу рассмеялся:
— А-Хуай, ты, оказывается, не глупый.
А-Хуай, получив похвалу, гордо выпрямил ствол, и каждый листик затрепетал от удовольствия~.
Цзяо Чоу погладил ствол:
— Дело почти решено. В ближайшее время в Ханьдань, вероятно, будет приходить много культиваторов. Я наклею на тебя несколько талисманов Сокрытия Дыхания, чтобы тебя не обнаружили. И добавлю формацию Собирания Энергии, прежняя уже не действует.
А-Хуай радостно ответил:
— Не забудь формацию Автоматического Уничтожения Насекомых, она мне нравится!
— Ладно, помню~.
Спустя час, когда Цзяо Чоу, согнувшись, рыхлил землю под корнями огромной софоры, к нему подошел безупречно чистый Сяо Жун в развевающихся белых одеждах.
Сяо Жун: «...?»
Цзяо Чоу: «...!»
Взгляд Бессмертного Мечника Ханьшань сменился с изумленного на недоуменный и в конце концов застыл в немом вопросе.
Цзяо Чоу швырнул мотыгу для рытья ям и, делая вид, что ничего не произошло, произнес:
— Хэй-хэй~~
Сяо Жун:
—... М-м.
На лице у Цзяо Чоу сияла беззаботная улыбка, а в душе он ругался последними грязными словами. Он спрятал за спину перепачканные руки, принял вид благородного ученого, нашедшего умиротворение в сельской жизни, и спокойно произнес:
— Как Бессмертный Мечник Ханьшань оказался здесь?
Сяо Жун тактично отвел взгляд, делая вид, что не заметил грязных следов на лице собеседника, и указал на три шага перед собой.
Цзяо Чоу опустил голову: два человечка-следопыта, держась за руки, смотрели на него. Один — чистенький, другой — весь в грязи...
«...»
Цзяо Чоу инстинктивно потрогал лицо, добавив еще два грязных следа.
Сяо Жун доброжелательно предложил:
— Помочь?
Помочь? В чем помочь? Рыть землю мотыгой?
Нет уж, ни за что. Еще Цзинчжэ разрыдается.
Цзяо Чоу замотал головой:
— Не нужно, я уже все сделал, пошли обратно вместе.
Сяо Жун помолчал и сказал:
— Только что... мэнчжу школы Небесных Врат искал тебя.
— М-м, знаю, я ушел, чтобы спрятаться от него. — Цзяо Чоу помыл руки в воде, оставшейся после полива дерева, заодно отмыл человечка-следопыта, вымазанного в грязи. Оставшийся чистенький человечек-следопыт, уцепившись за край ведра, с напряжением смотрел, боясь, что его товарища сейчас смоют.
Цзяо Чоу смотрел на них, и ему становилось все забавнее. Он и раньше создавал нескольких человечков-следопытов одновременно, но... вещь отражает хозяина, и малыши совершенно не могли ужиться друг с другом. Они то дрались, то ссорились, и эффективность вместо у них была хуже, чем у одного.
Цзяо Чоу вымыл озорного пухлого малыша, стряхнул воду и, подняв голову, встретил взгляд Сяо Жуна.
Цзяо Чоу помолчал и неуверенно спросил:
— ... Тебе нравится?
Сяо Жун ответил крайне невозмутимо:
— Вовсе нет.
Уголки губ Цзяо Чоу неудержимо поползли вверх:
— Я же вижу твой взгляд, и еще говоришь, что не нравится, а-ха-ха-кхм... Кто сказал, что настоящему мужчине нельзя любить малышей? Малыши такие милые, конечно, их нужно любить. Просто материал обычный, продержится всего два-три дня. Ты... не смущайся, я же... я же не стану смеяться, а-ха-ха-ха-ха-ха-ха... не стану смеяться над тобой...
Сяо Жун: «...»
Рука Бессмертного Мечника Ханьшань, сжимавшая меч, то напрягалась, то разжималась.
Цзяо Чоу смеялся до боли в скулах. Бессмертный Мечник Ханьшань и вправду слишком старался, обеспечив его смехом на целый год.
Сяо Жун глубоко вздохнул, пытаясь сменить тему:
— Откуда ты знал, что Вэй-мэнчжу придет?
Цзяо Чоу, вытирая слезы, ответил:
— Винить стоит мою неудачу: в этой жизни я, как назло, переродился родным племянником Вэй Миня. В их школе Небесных Врат есть правило: сразу после рождения ребенка ему создают Лампу Долголетия, которая не только изгоняет зло и укрепляет душу, но и позволяет отслеживать его за тысячу ли.
Цзяо Чоу с отвращением на лице продолжил:
— Я скрывался, но все равно был обнаружен этим Вэй, и он гоняется за мной по всему свету. Те чары тоже чертовски странные: связь нельзя разорвать, можно только скрывать следы с помощью формации Сокрытия Дыхания. Я не могу все время оставаться в формации, поэтому создал сигнал тревоги. Как только он приближается, я убегаю.
— И как долго ты собираешься бегать? — безнадежно вздохнул Сяо Жун. — Не лучше ли сесть и поговорить?
Цзяо Чоу скривился:
— Хватит, мне становится противно при одном его виде, а он при виде меня впадает в ярость. Когда мы вместе, это не жизнь, а пытка.
Но Сяо Жун возразил:
— Насколько я заметил, Вэй-мэнчжу, похоже, ищет тебя по какому-то делу.
Цзяо Чоу на мгновение замер, затем покачал головой:
— Не вспоминай о нем.
Вылив оставшуюся воду для А-Хуай, Цзяо Чоу похлопал по стволу, прощаясь со старым другом:
— А-Хуай, я пошел. В следующий раз еще загляну.
А-Хуай мягко ответил:
— Тогда приходи пораньше, я буду скучать. И твой маленький друг тоже может прийти вместе с тобой.
Цзяо Чоу удивился:
— О ком ты?
— О том, в белом. Ты же раньше приводил его.
Цзяо Чоу еще больше озадачился:
— Ты уверен?
А-Хуай сказал:
— Мы, духи софоры, не ошибаемся в людях. Я помню его душу.
***
Попрощавшись с А-Хуай, они вернулись в Фэйянь Чанъань на мече.
Поскольку бамбуковый павильон на Ханьшань все еще ремонтировался, Цзяо Чоу настоял на ночлеге в самой известной гостинице Фэйянь Чанъань. «Ю-фэн-лайи» располагался на берегу озера: откроешь окно, и видишь озеро Цзицин, где каждую ночь звучат песни и музыка, закроешь — и шума не слышно, что очень нравится ученым и ценителям искусств.
В глубине души Цзяо Чоу не изжил чудачества книжника. К примеру, он испытывал таинственную одержимость изысканными наслаждениями, например, присутствием рядом с собой прекрасных женщин. Не будь у него на сердце забот, он бы давно уже отправился на озеро Цзицин развлечься и, возможно, даже спас бы нескольких девиц, от продажи своего тела.
Они выбрали комнату с лучшим видом и заказали большой стол яств и вин.
Хотя Сяо Жун сам не любил есть, заказывал он весьма привычно. Кроме обязательной тушеной свинины, он заказал семь-восемь блюд по вкусу Цзяо Чоу. Весь стол был заставлен тушеным и жареным в масле, и лишь тарелочка с тофу с зеленым луком выделялась, как журавль среди кур. Из нее-то Сяо Жун и ел маленькими кусочками.
Чтобы Цзяо Чоу не чувствовал неловкости, Сяо Жун тоже немного ел, но предпочитал овощи и в целом ел мало.
Цзяо Чоу, грызя тушеные ребрышки, размышлял. Не то чтобы он был склонен к самовнушению, но после слов А-Хуая Сяо Жун казался ему все более знакомым. Особенно в тот момент, когда тот ел — крошечными кусочками, явно без аппетита и при этом с какой-то особенной бережностью… Где-то он это уже видел.
Цзяо Чоу напряженно думал, краем глаза заметил маленькую корзинку с паровыми баоцзы[1], и наконец его осенило.
Он положил один баоцзы в чашу Сяо Жуна:
— Так это был ты!
Сяо Жун взглянул на баоцзы, и его глаза улыбнулись, улыбка была легкой, как дымка, словно сон или иллюзия.
Цзяо Чоу, ослепленный его красотой, невольно выпалил:
— Ты тот самый спасенный мной маленький евнух!
Сяо Жун: «...»
Цзяо Чоу: «...»
Но было уже поздно.
Температура в комнате резко упала, середина осени в мгновение ока превратилась в лютую зиму, Цзинчжэ в углу зашевелился, готовый к действию.
Цзяо Чоу отложил палочки, принял позу искреннего раскаяния, и послушно сказал:
— Я был неправ.
***
Это случилось очень давно.
Кто бы мог подумать, что знаменитый Бессмертный Мечник Ханьшань Сяо Жун не происходил из знатного рода и не имел за плечами великих свершений. Его величайшей удачей в жизни стала встреча с только что воскресшим в чужом теле Цзяо Ванъю, случившаяся как раз перед тем, как он собрался свести счеты с жизнью.
Сяо Жун родился в бедной крестьянской семье, где уже было три старших брата, и жили они так бедно, что часто сидели без еды.
В один голодный год его родители, решившись на отчаянный шаг, продали шестилетнего Сяо Жуна во дворец, чтобы сделать евнухом. В те времена царство Инь еще не пало, но из-за бездарного правителя народ уже погрузился в пучину страданий. Тогдашний Ханьдань был столицей Инь, но впервые оказавшись в таком оживленном месте, Сяо Жун почувствовал лишь мертвую пустоту в сердце...
Он был развитым не по годам ребенком и уже понимал свою судьбу.
Но... видя, как мальчики, прошедшие оскопление раньше него, лежали на кроватях в муках, оглашая воздух стонами, он все же решил покончить с собой.
«Все равно меня никто не ждет. Если умру сейчас, хотя бы этой пытки не будет».
Напоследок плотно поев, Сяо Жун, воспользовавшись моментом, когда на него не смотрели, побежал к древнему колодцу, присмотренному днем, и без колебаний прыгнул в него.
Но так вышло, что в тот самый миг, когда Сяо Жун прыгал в колодец, оттуда выпрыгнул некий человек. Все вышло так слаженно, будто они репетировали сотни раз: подростка, который уже сидел на стенке колодца, Сяо Жун сбил своим прыжком, и оба с плеском рухнули в воду.
Воистину необычайная судьба.
Позже Сяо Жуна вытащил тот юноша, и умереть ему не удалось. Звук падения в воду привлек стражу, и Цзяо Чоу, ругнувшись про себя, подхватил ошеломленного маленького Сяо Жуна под мышку, в три прыжка и два скачка вырвался со двора управления евнухов, где охрана была не слишком строгой, и оставил погоню далеко позади.
Спасенный Сяо Жун пребывал в полном недоумении. Он не знал Цзяо Чоу, но узнал тело, в котором тот сейчас был: этот юношу продали вместе с ним, и, по слухам, он пропал еще вчера.
Спаситель Цзяо Чоу был вне себя от досады.
С таким трудом воскреснув в чужом теле, он обнаружил, что тот покончил с собой, прыгнув в колодец. С таким трудом выбравшись из колодца, он получил удар сверху. Проявив великое милосердие, он спас ребенка, искавшего смерти, но этот ребенок... почему он уставился на него как сова на пень? Не иначе, как дурачок!
Цзяо Чоу вздохнул, привязал ребенка к высокой ветке дерева, потом, подумав, что так не надежно, заодно и заткнул ему рот. Затем сам спрыгнул с дерева, на деньги, вырученные от продажи этого тела, купил два баоцзы, вернулся, развязал ребенка и дал ему один.
Ребенок даже после связывания не плакал и не капризничал, лишь аккуратно, с большим почтением откусывал баоцзы маленькими кусочками.
Юный Цзяо Чоу за пару укусов съел свой баоцзы, выслушал историю маленького Сяо Жуна и от чистого сердца сказал:
— Ты просто слишком мало видел. Слыхал, как родители детей друг у друга меняют, чтобы есть не своих? Слыхал истории, как трупы рубят и варят в котле? Слыхал о красавицах, у которых «нефритовые руки служат подушкой для тысячи, а алые губы пробуют тысячи ртов»? Кхм-кхм... зачем я тебе, сопляку, такое рассказываю... В общем, тебе повезло: твои родители не обменяли тебя соседям на мясо, и тебя не продали в публичный дом...
В итоге Цзяо Чоу подвел черту:
— В любом случае, ты уже сбежал, долг родителям вернул своей продажей, теперь ты свободен!
«...»
На желтом, исхудавшем личике маленького Сяо Жуна читалась безысходность.
Цзяо Чоу продолжил уговаривать:
— Ел когда-нибудь тушеную свинину в соусе? Очень вкусно. Вся моя заветная мечта — есть ее каждый день. Раньше дома строго следили, и как бы ни нравилось, нельзя было превышать меру, а теперь... меня больше никто не контролирует, но есть не на что... Ха-ха-ха, вот это неудача!
Маленький Сяо Жун, подняв лицо, серьезно сказал:
— Продай меня.
Цзяо Чоу:
— ...А?
Малыш с полной серьезностью заявил:
— Ты спас меня, я должен отблагодарить. Продашь меня, и будут деньги на тушеную свинину...
Не дав ему договорить, Цзяо Чоу, хлопая по дереву, расхохотался:
— А-ха-ха-ха-ха-ик, святые предки!
— Не смейся! — Лицо маленького Сяо Жуна побагровело, а Цзяо Чоу, едва не свалившийся с дерева, прижал его к груди и принялся тискать, затем, пощупав костяк ребенка, воскликнул с изумлением:
— Прирожденное мечевое тело, и я вижу его живьем, а-ха-ха-ха! Встречающееся раз в десять тысяч лет прирожденное мечевое тело, и оно... а-ха-ха... добровольно соглашается продать себя ради тушеной свинины, а-ха-ха-ха-ха...
Маленький Сяо Жун не только покраснел, но и глаза его увлажнились. Он шмыгнул носом, сдерживая слезы.
Цзяо Чоу с трудом унял смех, и сказал:
— Вот это у тебя амбиции! Раз сам просишь — так и быть, пойду продам тебя и куплю мяса!
В конце концов юный Цзяо Чоу понес Сяо Жуна на спине и бежал так очень долго. Сяо Жун, лежа на его худенькой спине, то засыпал, то просыпался… не счесть, сколько раз они ели, не запомнить, сколько дней и ночей прошло… а Цзяо Чоу бежал от города Ханьдань до самого подножия Янь-шань.
Сяо Жуна он отмыл дочиста, переодел в новую одежду, но тот все еще пребывал в ошеломлении.
Цзяо Чоу, присев на корточки, погладил его по голове и указал вперед.
— Малыш, смотри туда.
Маленький Сяо Жун в недоумении поднял взгляд.
Цзяо Чоу, указывая на ответственного за набор новых учеников культиватора Мечевого ордена Янь-шань, сказал ему:
— Подойди и скажи ему, что у тебя прирожденное мечевое тело, и у тебя появится дом.
Маленький Сяо Жун посмотрел на свою чистую новую одежду, потом на грязного Цзяо Чоу и его окровавленные босые ноги, и почему-то ему захотелось плакать, так сильно, так сильно... на этот раз он действительно не сдержался, и горько-соленые слезы закапали на тыльную сторону ладони Цзяо Чоу.
Цзяо Чоу рассмеялся над ним:
— Не плакать. Иди сам, а я тут подожду твои вырученные за продажу деньги.
Маленький Сяо Жун послушно пошел вперед, делая три шага и оглядываясь.
Цзяо Чоу снова сказал:
— Не оглядывайся. Это широкий путь, иди по нему с высоко поднятой головой.
Сколько бы лет ни прошло, Сяо Жун никогда не мог забыть, что, когда он вернулся, ведя за руку учителя и неся «вырученные за продажу деньги», Цзяо Чоу уже там не было. На том месте, где тот долго стоял, остались несколько отчетливых кровавых следов. Он нарушил свое слово.
Позже тот Цзяо Чоу, обремененный кровной обидой, чьей заветной мечтой было ежедневно есть тушеную свинину, с громким смехом несший его на спине тысячи ли, превратился в презираемого всеми еретика-злодея Цзяо Ванъю, чья душа рассеялась под восемьюдесятью одним ударом Небесной Кары.
И тогда он подумал: «На этот широкий путь, что ты указал мне, почему ты сам не ступил?»
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Баоцзы (包子) — китайские паровые булочки с начинкой.
http://bllate.org/book/12501/1112777
