Не успел он дойти до двери, как за спиной раздалось короткое, но весомое:
— Стой.
Сказать, что Цзян Вэй не испугался, — значит соврать. Его смелость всегда была карманного формата.
Услышав это, он ускорил шаг и уже рванул за ручку, но… замок оказался заперт. Причём не какой-нибудь новодел, а явно музейный экспонат — век не поддастся.
Чётко уловив, что Лу Мали приближается, Цзян Вэй резко обернулся, изображая свирепость на лице, которая в реальности напоминала больше «угрожающее недоумение». Потряс указательным пальцем:
— Ты… ты только не подходи! А то я, клянусь, сорвусь!
Лу Мали выглядел так, будто его только что выдернули из постели в непогоду: борода с проплешиной, глаза зло сверкают, вся осанка — сплошная не реализованная похоть, перемешанная с яростью.
Цзян Вэй же схватил со столика тяжёлый бронзовый подсвечник и стал им размахивать:
— Только подойди и будет бойня, клянусь!
Но тот лишь усмехнулся, глядя на "оружие":
— Отдай это.
— Я… я в средней школе в бандформировании состоял! — начал импровизировать Цзян Вэй. — У нас там драки были, по-настоящему!… Я жесток!
Лу Мали смерил взглядом его тонкие ручки, поморщился и потёр подбородок:
— И скольких ты там "зарубил"?
Цзян Вэй попытался выдать холодную уверенность а-ля Хань Юй, с надменной полуулыбкой:
— Ну… таких как ты — минимум без ноги оставлял.
Похоже, впечатлил: Лу Мали перестал тереть подбородок и на секунду застыл с открытым ртом. Потом, с изумлением, выдал:
— Слушай… и ты вот такой …эээ.. дур… — как в бизнесе до сих пор живой?
Второй раз за вечер этот усатый гад меня оскорбляет, — пронеслось в голове Цзян Вэя. На сей раз чувство унижения было даже хуже, чем от того липкого поцелуя.
Но у Лу Мали в глазах всё крепче оседала какая-то мрачная решимость:
— Но вот таких, как ты… мне особенно хочется.
Цзян Вэй уже собирался либо орать, либо лупить, но тут снаружи раздался стук в дверь.
В этот момент Лу Мали резко наклонился, выхватил у него подсвечник, обмотал его белоснежным носовым платком и сунул обратно в руки Цзян Вэю.
— Это бронза с полировкой, — сказал он с выражением коллекционера, которому плюнули на фарфор XVIII века. — От пальцев остаются пятна, держи через ткань.
Всё то звериное, что секунду назад кипело в его глазах, будто растворилось. Осталась только скорбь настоящего коллекционера, переживающего за судьбу артефакта.
Пока он расписывал, как правильно обращаться с музейными экспонатами, всё с тем же любезным видом экскурсовода, открыл дверь VIP-зала.
Цзян Вэй глянул наружу — и чуть не прослезился: у порога стоял Хань Юй.
— Прошу прощения, Лу-цзун, — ровно сказал он. — Наш председатель ищет господина Цзяна, нам нужно идти.
В тот момент, когда дверь распахнулась, любой с нормальным зрением мог заметить, что в комнате происходило что-то… не совсем уставное.
Но Хань Юй, словно по заказу, не обратил на это внимания. Вежливо поздоровался и, уходя, скользнул по Цзян Вэю взглядом — коротким, но холодноватым.
Упускать такую возможность было бы глупо. Цзян Вэй поспешно бросил в сторону несчастный подсвечник, одарил Лу Мали убийственным взглядом и, не оборачиваясь, пошёл за своим спасителем.
Лу ничего не сказал. Лишь проводил их взглядом, потом опустился на диван, поднял с него выдранный пучок собственной бороды… и с философским видом стал рассматривать его в пальцах.
…
Стоило выйти из бара, Цзян Вэй сорвался, как обиженный ребёнок, который наконец нашёл взрослого, готового за него заступиться:
— Этот Лу Мали — настоящая мразь! Он, как только мы зашли в зал, сразу же… ну… он…
— Хватит, — резко перебил Хань Юй.
Цзян Вэй замер. До него дошло, что именно он сейчас собирался вывалить. Ну и картина: взрослый мужик, которого облапали, бежит рыдать в жилетку любовнику.
Второго такого идиота, наверное, днём с огнём не найти. Щёки то бледнели, то наливались красным, как вывеска караоке-бара.
Видимо, Хань Юй тоже понял, что срезал его слишком грубо. Он молча открыл дверь, усадил босса в машину, дал газу — и только через несколько минут остановился у западной части городского рва где по ночам не было ни души.
Хань Юй потянулся, обхватил Цзян Вэя за плечи и притянул к себе. Поцелуй вышел жадным, плотным, без лишних пауз.
И Цзян Вэй вдруг ощутил себя не солидным директором, а побитой дворовой собакой, которую долго гнали прочь, а потом вдруг позвали, погладили, прижали к себе. Глаза защипало, и всё накопленное за вечер раздражение и унижение хлынуло, как вода через сорванную плотину.
Хотя губы были заперты в поцелуе, из глубины всё же вырвался сдавленный, почти детский всхлип.
Цзян Вэй смутно осознавал: этот поцелуй был совсем не таким, как прежде. Язык Хань Юя действовал жёстко, почти хищно, сплетаясь с его языком и вылизывая так яростно, будто хотел содрать слизистую до последней капли тепла.
И чем дольше это длилось, тем яснее становилось — это не просто поцелуй.
Это была демонстрация права собственности, тотальная зачистка, после которой он должен принадлежать только одному хозяину.
http://bllate.org/book/12492/1112423
