Летний вечер. Солнце уже почти сгорело дотла, оставив лишь слабую искру, которая пробилась сквозь стекло гостиной и легла ровным квадратом мягкого оранжевого на вылизанный до блеска пол.
Цзян Цзи стоял как раз в этом квадрате света — золотой кант обвел его профиль, и в расплывшемся взгляде Лу Синъяня он походил на какого-то местного святого, которому только и не хватало мраморного пьедестала.
— Это не его вина.
Цзян Цзи на секунду выпал, но быстро собрался — как обычно, одним махом подмял под себя атмосферу, будто воткнул посреди комнаты якорь здравого смысла:
— Чувства — это не сольный концерт. Я тоже хорош. Но сейчас не об этом.
Он держал Лу Синъяня так, словно отпусти — и тот растечётся прямо тут, на зеркальном полу.
— Суть в том, что мы с Лу Синъяням встречаемся. Да-да, всё по-настоящему.
В гостиной повисла такая пауза, что можно было услышать, как умирает лето.
— То, что он сейчас нёс — ерунда полная. Хотел меня выгородить. Половина — чистой воды бред, — добавил Цзян Цзи, слегка поднимая голос, чтобы не утонуть в этом семейном болоте. — Мама, дядя, всё произошло резко, я сам не успел нормально рассказать. Но тут и рассказывать особо нечего. Есть простой факт: мы хотим быть вместе. Хотим, чтобы вы это приняли.
Мы.
Вы.
Цзян Цзи даже не подумал прыгнуть на корабль родителей.
Да, момент для каминга-аута — так себе. Но он и так всё прокрутил тысячу раз и не нашёл варианта получше. Раз уж катиться — то катиться красиво. Если только не хочется вырвать сердце у того, кто любит тебя больше всех.
Где-то на кухне кто-то всё-таки дорезал овощи — и тишина стала ещё глуше.
Цзян Ваньи наконец выдавила:
— И сколько вы уже вместе?
— Недолго. Совсем недавно, — Цзян Цзи пожал плечами. — Он давно меня любит. Я вот чуть позже сдался. Но неважно кто первый — мы серьёзно.
— Ты…
Цзян Ваньи дёрнулась было ткнуть пальцем, но передумала — опустила руку и мертвой хваткой вцепилась в край кофты. Костяшки на тыльной стороне посинели.
Знакомый жест. Цзян Ваньи всегда так делает, когда боится или задыхается от нервов.
Горло у Цзян Цзи пересохло — но он всё же выдавил:
— Прости, мам. Я понимаю, вам тяжело это переварить сразу. Можно… можно нам с Лу Синъянем чуть-чуть времени? Мы ведь свои люди, можно всё спокойно обсудить. Вы передохните. А насчёт всех остальных… мы не рвёмся афишировать.
Подразумевается — язык за зубами, позора на деревню не будет.
Цзян Цзи ведь не абы кто. Для Лу Юна и Цзян Ваньи он всегда был «надёжный»: серьёзный, спокойный, без глупостей и скандалов. Если он сказал — значит, вытянет.
А вот Лу Синъянь… если бы он один заявил такое — подумали бы, что у пацана крыша съехала. Но если Цзян Цзи — это уже заявочка.
Два взрослых человека застыли, будто их вырубили. Потом Лу Юн наконец подал голос:
— Если бы хоть один из вас был девочкой — другое дело. Всё бы уладили. А так — два мужика, как это вообще возможно?
Цзян Ваньи сморгнула и отвернулась — будто взгляд режет.
— Вы не понимаете, это не так просто, — Лу Юн тяжело выдохнул. — Мы не какие-то динозавры, прекрасно знаем, что сейчас такие пары есть. И слышали, что где-то там гей-браки разрешены. Но хоть где их разрешай — мы в Китае. Вы не распишетесь. Ребёнка не будет. Люди вас сожрут слухами. Даже если никому не скажете — всё равно спросят: чего не женитесь, чего без детей? Да вас за спиной так обгадят, что не отмоешься…
— Папа! — Лу Синъянь взвыл с красными глазами. — Ты с тётей поженился, детей родил — и что, слухов стало меньше?
Он вскинул голову, рубанул по больному:
— Мне вообще плевать, кто что вякает! Те, кто нормально ко мне относится, и за спиной гадить не будут. А кто настроен говнить — хоть я в святого превращусь, всё равно обгадят!
…
Чистая правда — тут Лу Юн и возразить не мог.
Лу Юн закурил и засеменил круги по гостиной, нервно разбрасывая пепел. Цзян Ваньи проводила мужа глазами, лицо у неё металось туда-сюда.
Тут ещё и домработница нос сунула — увидела, что все заткнулись, и осмелела:
— Господин, госпожа, ужин подавать?
— Не будем, — отмахнулась Цзян Ваньи, а потом спохватилась и почти шёпотом цыкнула: — Хуан-сань, всё, что слышала — забыла. Ни слова.
— Ай, да что вы! — Хуан-сань едва не перекрестилась и быстро юркнула за дверь, чтобы ненароком не превратиться в утечку века.
Лу Синъянь только тогда отпустил плечи, как будто его наконец вынули из тисков. Привалился всем телом к брату, словно костей в нём не осталось.
И тут же пробрало ознобом — слёзы пересохли, но ладони стали холодными и липкими. Всё как у человека, который летел вниз и в последний момент зацепился за балкон — вроде жив, но коленки трясутся так, что душа в пятки.
И вот он судорожно цепляется за то единственное, что ещё тёплое — за Цзян Цзи.
— Бро… — Лу Синъянь обхватил Цзян Цзи за талию, зарылся носом в шею и довольно буркнул: — Ты у меня самый лучший.
Цзян Цзи поднял ему лицо и строгим взглядом кивнул в сторону старших: мол, хорош уже.
Но Лу Синъянь только фыркнул:
— Пусть выгоняют, ну и что? Я боюсь, что ли?
…
И ведь сказал с таким нахальством, что Лу Юн, и без того на грани, аж зашипел. Хватанул чашку — и со всего маху швырнул в сторону. Чашка разлетелась у ног Лу Синъяня с таким звоном, что у Цзян Ваньи сердце ёкнуло. Пол в осколках, а в комнате — ещё больше тишины.
— Я тебя ещё терплю! — рявкнул Лу Юн. — Столько лет кормлю тебя, как Будду на полке! Хорошего в дом не принёс, зато всё дерьмо — твоё!
Лу Синъянь моментально включился:
— А что я такого натворил? Оценки тебе не портил, в полицию не попадал. Карманные — меньше, чем у Сун Чэна! Я что, не удобный, по-твоему?
— У Сун Чэна девушка есть! — Лу Юн перешёл почти на визг. — Внуков нарожает, фамилию продлит! А ты что? Ни делом не занимаешься, ни семью не создаёшь, мне на нервы давишь! Что ты за сын такой, а? Позорище!
Слов было мало — Лу Юн пошёл на второй раунд: сгреб со стола все чашки и шарахнул об пол. Посреди гостиной теперь настоящий стеклянный апокалипсис. И если бы Цзян Ваньи не перехватила его руку, он бы ещё и вазу пустил в ход.
Лу Юн обычно тихий — из тех, что пыхтят себе под нос. Но сегодня крышку сорвало по-крупному. И явно кричал он не только на Лу Синъяня — Цзян Цзи просто под горячую руку не попал.
— Хватит уже! — Цзян Ваньи зашипела, успев поймать мужа за локоть. — Ты что орёшь, думаешь, легче станет? Ты ж знаешь, какой у тебя сын — он тебя назло заводит? Толку в этой истерике?
Она зыркнула на Цзян Цзи — взгляд был далёк от маминых обнимашек. Помолчала пару секунд и отрезала:
— Так. Вы двое идите поешьте где-нибудь ещё. Нам надо остыть. Цзян Цзи, с тобой я ещё отдельно поговорю.
— …Хорошо.
Цзян Цзи не спорил — взял Лу Синъяня за руку и выволок из квартиры, прихватив ключи от машины.
В этот момент солнце догорало как сигарета — алый закат расплылся по небу, выкрашивая всё вокруг в густой малиновый.
Небо темнело, а они садились в машину — и не важно куда. За руль, понятно, сел самый адекватный — Цзян Цзи. Лицо спокойное, взгляд прямой, будто всё под контролем. Только Лу Синъянь знал — всё только начинается.
— Я не должен был так. Не хотел, чтобы отец взорвался, — пробормотал Лу Синъянь, ковыряя ногтем край сиденья. — Думал, не услышит…
— Это не твоя вина, — спокойно сказал Цзян Цзи. — Ему хотелось сорваться — он бы нашёл повод, что бы ты ни сказал.
— Но всё из-за меня началось, — Лу Синъянь замялся. — Я тот альбом напечатанный в твою комнату кинул. Твоя мама нашла. Прости.
Цзян Цзи бросил на него взгляд. Тот уткнулся в собственные пальцы, которые чуть ли не свернул узлом — на лице полное «я ужасен», но Цзян Цзи видел: под этим что-то ещё шевелится.
— Я не злюсь, Лу Синъянь, — Цзян Цзи чуть смягчил тон. — Даже если бы не альбом, мы бы всё равно к этому пришли. Ты чего, испугался теперь?
Лу Синъянь не ответил сразу. Мычал что-то, дёргал плечами:
— Ну… да, наверное.
Похоже, крышу ему пробило именно от недостатка уверенности — после того, как Цзян Цзи его выбрал, до сих пор не верит, что это насовсем.
— Я просто подумал, — Лу Синъянь зацепился ногтем за молнию на куртке, — вдруг я тебя… ну, как будто вынудил.
— Что?
— Всё так резко, я хотел всё один на себе вытащить, а выглядело, как будто ты пожалел меня. Что ты выбрал меня не потому, что хотел, а потому что мне одному хреново…
— Стоп, — оборвал Цзян Цзи. — Если тебе нужен поцелуй — так и скажи. Не надо эту слезливую драму.
Лу Синъянь замолк. Даже глаза закатил — мол, ну вот, всё спалил.
Светофор мигал то зелёным, то сразу тремя красными, как назло. Цзян Цзи одной рукой держал руль, другой накрыл Лу Синъяню ладонь.
— Я не святой, Лу Синъянь, — тихо сказал он, сцепив их пальцы так, что костяшки побелели. — Если бы я не хотел — я бы не стал. Я не из тех, кто из жалости делает себе проблемы. Благотворитель из меня так себе.
Пока счётчик на светофоре тупо мигал, Цзян Цзи думал о том, что, пожалуй, он и правда давал Лу Синъяню слишком мало тепла.
До этого дня он всё ещё подумывал отойти в сторону. Все свои чувства умел заворачивать, гасить и прятать за спокойным взглядом.
Но когда всё треснуло по-настоящему, Цзян Цзи понял: всё, что он давил и прятал, не умирает. Наоборот — рвётся наружу с утроенной силой, как шторм. Зацепляет всё: каждую несбывшуюся хотелку за двадцать лет, каждую игрушку, каждую пару кроссовок, каждую поездку, что не состоялась из-за денег или времени. И вечную зависть к тем, кому жить легко.
— Потому что я тебя тоже люблю, — сказал Цзян Цзи спокойно, как констатировал факт. — Если я чего-то хочу — я это получаю.
http://bllate.org/book/12484/1112028
