Гу Вэй так и не понял, когда Бай Гэ заснул — услышал ли он его слова? Лишь спустя долгое время Бай Гэ перевернулся, поднял ногу и пинком сбросил с себя одеяло.
Гу Вэй встал, аккуратно накрыл его снова, а потом придвинул кровать для сопровождающих вплотную к больничной койке — чтобы чувствовать, если Бай Гэ пошевелится.
В коридоре было слишком шумно. Едва пробило шесть утра, Бай Гэ уже проснулся. Когда Гу Вэй собрался уходить, тот больше не говорил ни о расставании, ни о разрыве.
Он увидел, как дедушку из соседней палаты увезли в операционную. Оперировал его заведующий — Сюй. Бай Гэ даже перекинулся с дедушкой парой слов.
До обеда было ещё далеко, когда из соседней палаты донёсся плач — родственники рыдали. Операция провалилась: во время неё началось обширное кровотечение, дедушку спасти не удалось.
Бай Гэ в это время сидел на кровати, ноги скрестив, с капельницей в руке. Рядом лежал мешочек мандарин, который подарил ему тот самый дедушка. Он сидел и ел — очищал один за другим.
Когда Гу Вэй вернулся, капельница как раз закончилась. Бай Гэ всё ещё сидел и ел мандарины. Мусорное ведро было доверху набито кожурой — в мешке осталось всего несколько штук.
Он всё это время сидел, опустив голову, тщательно очищая каждый плод от белых прожилок, потом медленно ел дольку за долькой, глаза его были пусты и безжизненны.
— Хватит, — Гу Вэй забрал у него мандарин и сунул весь мешок под тумбочку.
Пальцы Бай Гэ пожелтели от мандариновой кожуры. Он отряхнул с них прилипшие волокна, поднял голову и посмотрел на Гу Вэя:
— Дедушки больше нет.
— Он был стар, к тому же с кучей хронических болячек. Сосуды слабые, мы ведь и говорили родственникам — лучше отказаться от операции, пусть бы пожил спокойно... Но у них теплилась надежда. Хотели попробовать. Плечи Бай Гэ были поникшими. Он смотрел на медицинский браслет на запястье и медленно произнёс:
— Мне вот кажется... Человеческая жизнь такая странная штука. Бывает — крепкая, как камень: ни огонь, ни вода, ни удары не берут. А бывает — словно бумага: ткни пальцем, и всё, порвалась.
Гу Вэй вытащил пару влажных салфеток, бережно вытер ему руки. Но даже после этого не отпустил — сжал его ладонь, пальцами легко провёл по внутренней стороне.
— Не бойся. У тебя организм всегда был крепкий, никаких хронических болячек. Всё будет хорошо.
Бай Гэ уже два дня не появлялся в офисе. Лао Линь узнал, что тот в больнице, только когда сам позвонил — и примчался, как на пожар. Влетел в палату, задыхаясь и пыхтя, и сразу набросился:
— Ни слова мне! Ничего не сказал! Если бы я не позвонил — ты бы и не сказал! Мы ж с тобой почти десять лет знакомы, и вот так, да?
— Ладно, ладно, Линь-ге, не ругайся. Я вообще-то не собирался на операцию.
Бай Гэ крайне редко называл его «Линь-ге». Услышав это, Лао Линь сразу сдулся, хоть и продолжал пыхтеть, красный как рак:
— Не собирался?! А что, подыхать собирался?!
Только когда Лао Линь немного остыл, Бай Гэ снова заговорил:
— Лао Линь, дальше компания — на тебе.
— Ты чего несёшь вообще?! Не надо мне тут, будто завещание диктуешь. Сделаешь операцию — и вперёд, как новенький!
— Я знаю, — Бай Гэ кинул ему мандарин. — Просто хотел сказать. Ты слушай, а не паникуй.
Лао Линь очистил мандарин, но есть не стал — швырнул плод обратно Бай Гэ. Потом уставился на его волосы:
— Слушай, а перед операцией ведь побриться придётся, да?
Бай Гэ как-то не задумывался об этом. Слова Лао Линя переключили его внимание, и он с тоской глянул на две пряди, свисавшие на лоб:
— Точно... Совсем забыл. Придётся. Всё, теперь я буддийский монах.
Лао Линь тоже уставился на волосы:
— Без них ты уже не будешь таким красавчиком.
— Даже без волос — красавчик, — Бай Гэ провёл рукой по макушке. — С рождения красавчик, между прочим.
Лао Линь остался до самого вечера, даже уходить не собирался. Болтал без умолку весь день. Обед и ужин им принесла Яо Цювэнь, и Бай Гэ съел немало.
После вечерней капельницы Бай Гэ попытался выставить Лао Линя, но тот улёгся на кровать для сопровождающих и заявил:
— Я сюда приехал — и не собираюсь никуда. Я здесь и заночую.
— Да я не лежачий больной, — проворчал Бай Гэ, выгоняя Лао Линя. — Иди домой. Ты ж храпишь как трактор — выспись нормально, завтра заходи.
Но Лао Линь упирался:
— Как ты тут один? Вдруг что-то случится?
— Медсёстры заходят каждые полчаса. Да и Гу Вэй тут, он на ночь остаётся.
— Целый день тут торчу, его так и не видел.
— У него днём операция была.
Лао Линь, опираясь на локти, приподнялся:
— Ну, тогда давай так: днём я буду приходить, а на ночь — домой.
Когда Лао Линь собрался уходить, Бай Гэ попросил:
— Только никому в офисе не говори. Не хочу, чтобы каждый приходил с одним и тем же: "Как ты? Всё нормально?" Ещё и улыбаться каждому... Устал я.
— Понял, — кивнул Лао Линь. — Тебе что-нибудь завтра принести?
Бай Гэ, конечно, хотел бы попросить бутылку — выпить бы вдоволь, с размахом. Но, посмотрев на обстановку, всё проглотил:
— Не надо, Гу Вэй уже всё подготовил, ничего не нужно.
—
После Лао Линя заглянула и Сюэр. Принесла кучу всего, сбегала в нейрохирургию — узнать, кто оперирует. Услышав, что это будет Гу Вэй, с перепугу чуть не потеряла дар речи и вбежала обратно:
— Гу Вэй будет тебя оперировать?! Он же... ну вы ж спали вместе столько лет! И теперь он тебе череп пилить будет?! Тебе не страшно, что у него рука дрогнет?!
— Не страшно, — усмехнулся Бай Гэ. — Я не боюсь, а ты чего боишься?
— Вы оба, просто... — Сюэр всплеснула руками. — Вы невозможны.
Она действительно не понимала. Сколько лет они были вместе — и вроде как вместе, но всё не как у людей. Сюэр давно махнула рукой на попытки вникнуть.
— Если вы это переживёте... вы же перестанете всё портить?
Бай Гэ кивнул:
— Да. Если операция пройдёт, если я выживу — мы расстанемся.
Сюэр не понимала ещё больше:
— Почему?
— Слишком многое было из-под палки. И Гу Вэя держал, и сам себя. Может, если расстанемся... ему будет лучше.
Их разговор подслушал Гу Вэй — он как раз вошёл в палату. Сюэр увидела его, кивнула на прощание и ушла.
— Операция прошла отлично, — только это и сказал он, входя.
Бай Гэ понимал: Гу Вэй просто хотел, чтобы он не переживал.
Операцию назначили на субботу утром. Делать её будет Гу Вэй, а Сюй и ещё один специалист присутствуют на всём протяжении — на случай форс-мажоров, как дополнительная гарантия.
Вторая операция, которую вёл Гу Вэй в этот день, тоже прошла отлично — и первым делом он сообщил об этом Бай Гэ.
Накануне операции пришёл медик, чтобы побрить Бай Гэ наголо.
Остригли его начисто — до блеска, даже ладонью провести не колется. Бай Гэ долго стоял у зеркала, глядя на своё отражение:
— Как-то сразу прохладно стало. И голова будто легче.
Гу Вэй стоял позади:
— Потом шапку пару месяцев поносишь — и волосы отрастут.
— Лао Линь говорил, что лысым я точно красивым не буду.
Гу Вэй смотрел на него в зеркало:
— Лысым — тоже красивый.
Он знал это всегда, но произнёс впервые. Бай Гэ замер, вслушиваясь, потом медленно повернул голову:
— Это ты впервые так сказал.
— Я серьёзно. — Гу Вэй протянул руку, легко провёл по его голове. — Ты и правда красивый.
С волосами Бай Гэ был красив. Без них — красив по-другому. Лицо стало выразительнее, черты резче.
Вот только сейчас он был слишком худ. Щёки ввалились, губы побледнели — всё в нём будто выгорело изнутри. Когда-то полный сил, теперь он словно тихо утекает, оседает.
Гу Вэй не знал, как вдохнуть в него жизнь заново. Шёл наощупь, как ребёнок, делающий первые шаги.
Но солгать он не мог. Бай Гэ красив. И всегда был.
У Бай Гэ всегда были густые волосы. Как-то раз он даже отрастил их до средней длины — чтобы скрывать следы поцелуев на шее. Пряди спадали на лицо, почти закрывая половину. Перед выходом из дома он долго возился с укладкой: немного лака, пара взмахов рукой. А вечером, когда умывался, собирал волосы на макушке в маленький хвостик.
Чтобы всё смотрелось гармонично, он стал одеваться смелее. И внезапно цветы, признания, намёки — посыпались один за другим.
В какой-то момент Гу Вэй просто затащил его в парикмахерскую. Сидел с каменным лицом и заявил мастеру:
— У него ужасная причёска. Сделайте нормальную. Коротко.
Парикмахер бросил взгляд на Бай Гэ, потом на Гу Вэя — и потерялся. Что тут стричь? Это же совершенство! И этот грозный мужчина ещё смеет называть это уродством?
"Если это некрасиво, — подумал мастер, — то что тогда красиво?"
Он даже хотел сфотографировать Бай Гэ — повесить фото в салоне в качестве рекламы. Такая причёска привела бы к ним десятки клиентов.
В итоге волосы всё же укоротили. Мастер всё равно просил разрешения на пару снимков. Потом понял — дело вовсе не в причёске. Это просто лицо такое. С любым вариантом — хоть на обложку.
Гу Вэй на самом деле обожал его волосы. Особенно в постели — когда вплетал пальцы в мягкие пряди, гладил кожу головы. А в порыве страсти и вовсе тянул назад, как будто хотел втянуть Бай Гэ в самую суть себя.
— Когда волосы отрастут, отращивай до той длины, как тогда, до шеи, — сказал Гу Вэй и провёл рукой по предполагаемой длине. — Вот досюда.
Бай Гэ вспомнил:
— Ты же тогда говорил, что та причёска — отстой.
— Она не отстой.
— Тогда почему сказал так?
— Потому что...
Гу Вэй замолчал, не найдя объяснения. И тогда Бай Гэ продолжил:
— Тогда парикмахер сказал, что у тебя со вкусом проблемы.
Они говорили уже довольно долго. И вдруг Бай Гэ понял: за все эти годы они с Гу Вэем ни разу не разговаривали вот так — спокойно, без упрёков, просто... разговаривали.
Раньше Бай Гэ всё время болтал. Один, без остановки, бесконечно. Даже если Гу Вэй не отвечал — казалось, будто в доме говорят двое. Потому что если и Бай Гэ замолкал, в доме становилось по-настоящему пусто. Будто живых там не осталось.
Гу Вэю это надоедало. Он считал, что Бай Гэ слишком шумный, слишком навязчивый.
Бай Гэ любил толкнуть его локтем, пнуть ногу под столом, а зимой — сунуть ледяные ступни под одежду, прижаться, спровоцировать. Заставить откликнуться.
— Гу Вэй, ну скажи хоть слово... Отзовись. Я же должен понимать, что ты рядом.
Гу Вэй считал, что тот выдумывает. Он же рядом, физически — что ещё нужно?
А Бай Гэ хотелось большего. Ему хотелось, чтобы Гу Вэй не просто *был*, а *видел* его. Слышал. Разговаривал. Потому что без этого он превращался в пустую оболочку — присутствовал, но не жил.
И если в повседневной жизни он говорил за двоих, то в постели пытался хоть так почувствовать себя настоящим. То нежно, то резко, то быстрее, то назло — не слушался, не поддавался, жалил словами, кусал, злился. Лишь бы быть *замеченным*.
А после — начинались капризы:
— Гу Вэй, налей воды. Ты меня совсем угробил, я даже пальцем пошевелить не могу…
Гу Вэй приносил. Бай Гэ делал глоток:
— Слишком горячо.
Он менял. Новый глоток:
— Слишком холодно.
Снова менял. Бай Гэ пил и морщился:
— Теперь слишком... тёплая.
— Да ты издеваешься?! — не выдерживал Гу Вэй. — Ты вообще какую воду хочешь? Не хочешь — не пей!
— Не злись, — усмехался Бай Гэ, принимая стакан и отпивая до дна. Потом, смеясь, касался пальцами или ногой: — Я просто хотел, чтобы ты ещё раз мимо меня прошёл. Чтобы я видел тебя. Когда ты рядом — мне спокойнее.
Бай Гэ закончил говорить, но Гу Вэй не ответил. Он лёг на спину, вытянулся на кровати, раскинув руки и ноги, и тихо произнёс:
— Ты не знаешь, что я сейчас чувствую.
И правда, Гу Вэй не знал, что чувствует Бай Гэ. Поэтому спросил:
— А ты что чувствуешь?
Внутри у Бай Гэ всё мешалось — он и сам не знал, как это объяснить.
Он не закатывал сцену. Просто... не выносил того чувства пустоты после.
Пока Гу Вэй был с ним — страстный, жадный, будто хотел разорвать, слиться воедино — всё казалось настоящим. Но стоило закончить, стоило Гу Вэю отстраниться — и всё исчезало. Этот Гу Вэй, весь пылающий, пропадал бесследно.
Он всегда отворачивался спиной, как только засыпал. Хотя был рядом, Бай Гэ чувствовал, что между ними пролегает целая пропасть. Он хотел видеть его лицо — убедиться, что это тот же человек, который минуту назад будто жил в нём.
Иногда он просто брал и разворачивал его к себе.
Но в темноте было ничего не видно. Тогда он искал губы — целовал снова и снова, пока Гу Вэй не вспыхивал заново, и они не начинали всё сначала.
Но и после второго раза... Гу Вэй опять поворачивался спиной. И снова становился чужим.
Это ощущение — как будто в момент близости Гу Вэй его обожал, а через минуту — ненавидел.
Эта пропасть между «во время» и «после» — вот что Бай Гэ не мог вынести.
Бай Гэ любил близость с Гу Вэем. Он пытался через неё найти что-то большее — не только телесное, но и душевное совпадение.
Но Гу Вэй часто делал больно. Особенно в первые два года — был груб, тяжёл. А Бай Гэ терпел. Из-за чувства вины, из-за любви, из-за привычки.
Он не был бесстрашным — он просто умел терпеть. Ещё с детства. Били часто, и он научился не показывать боли. Видимо, пригодилось — позже он научился терпеть и ту боль, что приносил Гу Вэй.
Боль от близости — это одно. Но куда хуже была та, что приходила потом. Когда любовь превращалась в пустоту.
Сейчас Бай Гэ смотрел на себя в зеркало — на своё лысое отражение. Потом перевёл взгляд на стоящего позади Гу Вэя.
Боль никто не любит. И он — тоже.
Где-то в районе сердца скрутило так, что стало трудно дышать. Бай Гэ поднял руку, ткнул пальцем в отражение Гу Вэя и, улыбаясь, попытался пошутить:
— Доктор Гу, завтра резать будешь — ты это... полегче, ладно?
...На самом деле — я всегда боялся боли.
http://bllate.org/book/12461/1109121
