Гу Вэй больше не мог смотреть на фотографию. Даже на её обратную сторону. Там — Бай Гэ, лишённый тепла, лишённый жизни.
Он выскочил из квартиры с пакетом в руках. В лифте едва не упал — ноги не слушались.
Ему нужно было увидеть Бай Гэ. Он должен увидеть его живым — тёплым, дышащим, смеющимся.
Он знал, какие у Бай Гэ глаза — глубокие, как бездонный колодец. Хитрые лисьи глаза, будто сам лисёнок в человека превратился. Гу Вэй не решался смотреть в них слишком долго — слишком живые, слишком проницательные.
А его губы — с чётким контуром, умели не только улыбаться, но и плакать, и ругаться. И зубы у него — острые, как у пса: вцепится — не оторвёшься.
Он знал, каким горячим бывает тело Бай Гэ. Совсем не холодное. Таким жаром обдаёт — будто прожигает насквозь.
Мысль, что Бай Гэ может умереть, была невыносима. Даже просто представить — невозможно.
В палате Бай Гэ лежал под белым одеялом, лицом накрыт — только пару вихров торчали наружу.
Гу Вэй вошёл и сразу это увидел. Сердце, и без того сжимающееся всю дорогу, словно провалилось в пустоту. Он бросился к кровати, сорвал одеяло с его лица и нащупал ладонью щёку Бай Гэ…
Он тёплый. У него есть температура. Бай Гэ двигался — нахмурился, ресницы дрогнули. Зрачки под веками скользнули в сторону, и веко тоже дёрнулось.
Бай Гэ, не открывая глаз, пробормотал:
— Не срывай с меня одеяло.
Он ещё и говорить может.
Его койка стояла у окна. Полуденное солнце било в лицо, не давая толком уснуть. Люди туда-сюда по коридору — шумно. Бай Гэ так и не смог провалиться в сон как следует. Просто накрылся с головой — и от солнца, и от шума.
Гу Вэй придержал одеяло:
— Не закрывай лицо, душно же.
— Свет мешает, — буркнул Бай Гэ.
Гу Вэй разложил принесённые вещи в шкафу, задвинул шторы, снова сел рядом. Засунул руку под одеяло, нащупал Бай Гэ за запястье. Аккуратно, чтобы не задеть катетер. Держал крепко, чувствуя, как под подушечками пальцев пульсирует жизнь.
Перед глазами всё ещё стояла та чёрная рамка. Но вот он — живой, дышащий, грудь равномерно поднимается и опускается.
Он здесь. Его можно потрогать.
Этому фото не место на свету. Гу Вэй решил: вернётся домой — спрячёт его. В самый низ ящика.
— Бай Гэ, больно? — неожиданно спрашивает он.
Тот выдернул руку, повернулся на бок, отвернулся:
— Не больно.
— А за этот месяц? Больно было?
— Терпимо.
Врал, конечно. Гу Вэй смотрел ему в затылок:
— Если больно — не молчи. Говори. И не бойся. После операции всё наладится. Я ещё посоветуюсь с несколькими экспертами, уточню схему.
— Хорошо… — пробормотал Бай Гэ рассеянно. Голос почти шёпотом, будто вот-вот снова уснёт. — А кто будет оперировать? Сам Цю?
— Нет. Я. Я тебе сделаю операцию.
Его жизнь — в его руках. Оперировать должен он сам.
Днём пришли Яо Цювэнь и Гу Ляньпин. Яо Цювэнь принесла три контейнера с едой — горячее, суп, всё как надо. Увидела Бай Гэ с капельницей — глаза тут же покраснели.
— Заболел — и молчал.
— Тётя, дядя, правда, всё в порядке, — поспешил их успокоить Бай Гэ. Не хотел нагнетать, как всегда — с улыбкой, даже пытался подшутить, развеять обстановку:
— Гу Вэй говорит, вот операцию сделаю — и буду как новенький.
— Только вот по голове тебя всё же разочек резанут, — Яо Цювэнь подняла руку, будто собиралась потрепать его по макушке.
Бай Гэ опустил голову, усмехнулся и подставился:
— Потерплю. Главное — один раз.
Яо Цювэнь принесла еду на двоих. Гу Вэй открыл коробки, начал раскладывать, достал столик для еды, хотел закрепить на краю кровати, но Бай Гэ его остановил:
— Я сам спущусь, не люблю есть в кровати, неудобно.
Гу Вэй переставил стойку с капельницей, подвёл её к столу — там как раз можно было поесть.
Бай Гэ получил укол в правую руку, а левой пользоваться толком не умел. Взял ложку — и начал заглатывать рис.
Гу Вэй смотрел на это, нахмурился, перехватил его запястье:
— Потихоньку. Не торопись. Быстро съешь — живот разболится.
И тут же отобрал у него ложку, сам взял палочки, стал кормить:
— Открывай рот.
Бай Гэ опустил взгляд, уставился на пальцы, сжимающие палочки:
— Не надо, я сам справлюсь.
— У тебя левая неудобная, пусть Вэй покормит, не стесняйся, — вмешалась Яо Цювэнь. Она пошла помыть фрукты, обсушила, аккуратно выложила в тарелку рядом с едой. — Потом поешь фруктов.
Всю трапезу Гу Вэй кормил Бай Гэ — по кусочку, аккуратно, никуда не торопясь. А тот всё ёрзал — неловко ему было, хотелось побыстрее закончить, но такими темпами каждый укус тянулся вечность. На всё ушло добрых полчаса.
К концу еды закончилась и капельница.
Поздно вечером, после очередного обхода медсестры, Яо Цювэнь с Гу Ляньпином наконец ушли. Гу Вэй тоже собирался в кабинет, сказал Бай Гэ лечь пораньше — если что, сразу звонить.
Но было всего-то около восьми, и лежать без дела Бай Гэ совсем не мог. Вышел к двери палаты, разговорился с дедом из соседней.
Тому было уже 72. Тоже опухоль в голове, завтра утром — операция. У него уже начался голод. Он сунул Бай Гэ целый кулёк мандарин:
— Сам уже не поем, а там кто знает, вдруг и не придётся больше. Возьми, съешь за меня.
— Конечно ещё поедите, — сказал Бай Гэ, сжимая в руках мандарины. — Вы крепкий, видно же. Завтра всё пройдёт — и сразу за мандарины.
У деда на лице была спокойная, примирённая улыбка. Он говорил это как человек, которому не страшно:
— Семьдесят два года прожил — уже немало. Даже если завтра не получится — не жалко.
Из палаты выглянула его дочь, зацокала:
— Пап, ну не говорите так! Вы у нас до ста лет доживёте!
— Вот именно, — подхватил Бай Гэ. — Долгих лет, дедушка!
Он вернулся в палату с кулёчком в руках, не притронулся. Хотел дождаться, пока тот пройдёт операцию — и тогда съесть их вместе.
В кровати Бай Гэ долго ворочался. Запах антисептика стоял в носу, вызывал тревогу. Он не выдержал, вскочил, оделся, схватил сигареты с зажигалкой и вышел.
Шёл через больничный сад. В клумбе уже показались первые бутоны — тянулись вверх, побеги густые, живые. Он достал телефон, включил фонарик и долго светил на цветы.
Мелкие соцветия сбились в кучку, выглядело живо, по-весеннему. Приятно было смотреть.
Весна уже пришла.
"Когда придёт весна" — такое красивое, тёплое выражение…
Если уж умирать, то весной. Тоже, в общем, неплохо.
Бай Гэ всё ещё сидел у клумбы, рассматривал цветы, когда позади послышались шаги. Он обернулся — Гу Вэй бежал к нему.
Света почти не было, Бай Гэ присел у земли, почти весь скрытый за бордюром клумбы, но Гу Вэй узнал его сразу. Он подумал, что Бай Гэ не выдержал больничной атмосферы и сбежал. В палате всё было на месте, но исчезли сигареты и зажигалка со стола — вот тогда он и пошёл искать.
— Почему не сказал, что выходишь?
— Захотелось покурить, вот и вышел, — Бай Гэ опёрся локтем на колено, собираясь встать. Но долго сидел, нога затекла, и он пошатнулся, заваливаясь назад прямо в клумбу.
Гу Вэй успел подхватить его, обхватив за талию:
— Курилка с другой стороны.
— Знаю. Просто мимо проходил. Цветы вот — почти распустились, решил посмотреть немного.
Пока Бай Гэ отстранялся, Гу Вэй остался с пустыми руками. Порыв ветра сразу пробрал до костей.
Бай Гэ тоже поёжился. Бабушка говорила: весной мёрзнут кости, осенью — мясо. Этот пронизывающий весенний ветер — точно в самую глубину.
Он подтянул ворот куртки к шее и вдруг, не подумав, сказал вслух:
— Весной хоронить хорошо — цветы, трава. Только весна, когда только-только начинается, всё же холодная. На самом деле, я больше всего люблю лето.
Сказал — и тут же спохватился. Лето — это ведь был их самый тяжёлый сезон. Именно летом он терял голову рядом с Гу Вэем. Всё лето подряд.
Он бросил на него взгляд, тихо добавил:
— Я не нарочно про лето...
Гу Вэй всё понял. Где-то глубоко внутри что-то снова сжалось:
— Ты не умрёшь. Пойдём, слишком холодно здесь.
— Я только покурю. И вернусь.
— Я с тобой.
Ветер усилился. Бай Гэ прикрыл ладонью рот, пытаясь прикурить, но пламя всё время сдувало.
Гу Вэй выхватил зажигалку, накрыл его руку своей, поднёс огонь и зажёг ему сигарету.
Бай Гэ приподнял веки, взглянул на Гу Вэя, затянулся сигаретой. Вспомнил, что тот не любит запах дыма, и, не говоря ни слова, отошёл на пару шагов, развернулся спиной и только тогда выдохнул дым.
Гу Вэй подошёл ближе, стал рядом — так, чтобы собой заслонить его от ветра. Протянул руку:
— Дай мне тоже одну.
Бай Гэ спрятал обе руки в карманы, прижав сигарету зубами. Говорил сжатыми губами, глухо:
— Ты ж не куришь.
— Одну можно.
Бай Гэ достал пачку, Гу Вэй вытянул одну сигарету, зажал губами и, наклонившись, прикурил от пылающего кончика, что был у Бай Гэ.
Две искры встретились, отразившись в их глазах. Но стоило Гу Вэю сделать затяжку, как он сразу закашлялся. Настолько сильно, что одна из искр погасла, и пепел с обеих сигарет осыпался на одежду.
Кашель не проходил, сотрясая грудь до боли. Только спустя время Гу Вэй смог выпрямиться:
— Отвратительная сигарета. *Кх… кх-кх…*
Бай Гэ видел, как он кашлял точно так же в тот самый год. Тогда, летом. Тогда он кашлял до слёз. И сейчас его глаза снова были красными.
Бай Гэ вытащил сигарету у него из рук и убрал себе в рот:
— Не кури.
Гу Вэй сжал пальцами переносицу и лоб, где всё горело и ломило от дыма:
— Когда выпишемся… давай бросим.
Бай Гэ выдохнул дым, не ответил. Только повернулся и улыбнулся ему.
Но Гу Вэй знал — эта улыбка была просто маской. Бай Гэ всегда так — когда не знает, что делать с чувствами. Больно — он улыбается. Злится — улыбается. И когда совсем невыносимо — всё равно улыбается.
Сколько бы раз Гу Вэй его ни ранил — он каждый раз только улыбался в ответ.
— Бай Гэ, если не хочется — можно не улыбаться.
— Я улыбаюсь, потому что… — Бай Гэ запнулся. — Ты всё ещё хочешь лезть в мою жизнь?
Гу Вэй ответил сразу, не раздумывая:
— Да.
Бай Гэ больше не улыбался. Он сделал ещё одну затяжку, отвёл взгляд:
— А я — больше не хочу.
Гу Вэй перебил его, резко вернув разговор к операции:
— Перед тобой стоят ещё две операции. Как только с ними закончу — сразу займусь тобой.
Бай Гэ замолчал, постучал пальцем по сигарете. Пепел срывался с неё и разносился ветром — прямо на Гу Вэя.
Он увидел, как Бай Гэ закуривает новую. Курил медленно. Дым тлел долго, прежде чем он сделал первую затяжку.
Он принял правила разговора, предложенные Гу Вэем — но продолжил с того места, где их прервали.
— Гу Вэй, если я с операционного стола не встану… похорони меня на том участке, который я сам себе купил. Он рядом с бабушкой. Я смогу…
Гу Вэй снова перебил. Голос стал хриплым:
— Нет. Даже не думай об этом. Операция пройдёт успешно. Ты обязательно встанешь.
— Я просто говорю — если. Мы не знаем, что будет завтра. Никто не знает, — вздохнул Бай Гэ, и вместе с дыханием вырвался и дым.
— Бай Гэ… — голос Гу Вэя дрогнул. — Завтра всё будет хорошо.
Тот не стал продолжать тему «завтра». Он говорил своё:
— Я столько лет… всё держался за тебя. Из последних сил. Тащил всё это. Сейчас чувствую — не могу больше. Мне не хватает сил. Я устал.
— Не надо сейчас об этом. Сделаешь операцию — тогда и поговорим.
— Лучше сейчас. А то вдруг потом не будет шанса. Гу Вэй, пожалуйста, не перебивай. Просто дай договорить.
Гу Вэй молчал. Проглотил что-то в горле, в глазах отражался тлеющий огонёк на кончике сигареты Бай Гэ:
— Хорошо. Говори. Я слушаю.
Бай Гэ не смотрел на него. Пнул носком каменную ступеньку, возился пальцами с кольцом на безымянном. Курил медленно, выдыхал и дым, и слова — коротко, тяжело:
— Мы с тобой… вот так, на грани, метались друг с другом столько лет. Я раньше думал — если двое вместе долго, десять, двадцать, тридцать лет, всю жизнь — то они обязательно смогут наладить всё. Прожить свою жизнь правильно. Медленно, спокойно. И вкус хороших дней придёт сам собой.
— Но я забыл, — продолжил Бай Гэ, — мы оба же ненормальные. Я — псих, ты — тоже. Два психа вместе могут только всё больше сходить с ума. Я помнил только, что со временем приходит любовь. А другие вещи забыл: что насильно мил не будешь, что одностороннее чувство до добра не доводит, что у дурной связи нет весны, она не расцветает. И… мой язык уже не чувствует вкус. Не могу понять, какая у этой жизни сейчас на вкус приправа.
— Если… я говорю — если операция пройдёт успешно, давай расстанемся.
Он замолчал, потом сам себя поправил:
— "Расстаться" — не то слово. Кажется, мы и не были толком вместе. Скажу по-другому. Если я выйду с операционного стола, Гу Вэй — давай просто… разойдёмся.
http://bllate.org/book/12461/1109119
