Актер. Уже четыре года как он не слышал этого обращения, и Сюй Хан почувствовал, как у него немеют конечности, а в груди подкатывает тошнота.
Его прямо-таки рвало.
Пэн Бо не кричал громко, и Гу Фанфэй, уже вышедшая за дверь, не расслышала его. Увидев, что Сюй Хан не последовал за ней, она вернулась: — Господин Сюй?
Сюй Хан повернул голову в её сторону: — Идите без меня. Мне нужно кое-что обсудить с этим помощником Пэном.
Гу Фанфэй кивнула и ушла. Дождавшись, пока она скроется из виду, Сюй Хан скривился от отвращения и резко стряхнул руку Пэн Бо: — Отстань!
Он достал из рукава платок и принялся яростно тереть место, которого касался Пэн Бо, после чего с выражением глубочайшего омерзения выбросил его.
Пэн Бо, увидев эти действия, явно направленные на его унижение, вспылил: — О-о-о, ну ты даёшь! Актёришка из низшего сословия, а возомнил себя господином?!
— Вы ошиблись человеком, — взгляд Сюй Хана походил на притаившийся во тьме нож, леденящий душу. — Советую вам прикусить язык, а то ещё кого-нибудь укусите.
— А, вот я что вспомнил! Цзинь Хунчан, кажется, уже помер, так что ты сбежал? А как тебя сейчас назвала та барышня Гу... господин Сюй?
— Повторяю в последний раз: вы ошиблись человеком.
— Да ну? Серьёзно? Думаешь, примазался к дочке семейства Гу, и никто не узнает о твоём грязном прошлом? Певать мне на тебя! Выйди я да крикни пару слов о твоих былых подвигах — хи-хи, посмотрим, на что ты тогда будешь годен! А знаешь что, тебе вообще за стол садиться не стоит, лучше уж сегодня пусть «Грушевый театр» не выступает, а споёшь-ка ты сам!
Пэн Бо по натуре был из тех, кто издевается над слабыми, завидев же Сюй Хана, не смог удержаться от того, чтобы не устроить сцену.
Его высокомерная рожа, полная презрения, была для Сюй Хана смертельным ядом. Чем мерзейше тот ухмылялся, тем сильнее Сюй Хану хотелось столкнуть его в пруд.
Ведь Пэн Бо принадлежал к тем немногим, кто знал о позорных годах его жизни.
Когда Сюй Хану было одиннадцать, его родители умерли, и он покинул Чуаньчэн, отправившись за тысячу ли в «Золотую обитель» к своему дяде Цзинь Хунчану. С этого момента и начался кошмар.
Никто не знал, что Цзинь Хунчан взял к себе племянника. Сюй Хан рос в «Саду прекрасного» (п/п: Циюане), и целых семь лет не ступал за его пределы.
Первое, что Цзинь Хунчан велел ему сделать, — это научиться оперному пению и актёрскому мастерству.
Актёрство считалось занятием низшего сорта, самым презренным ремеслом. До этого возраста Сюй Хан воспитывался как юноша из знатной семьи, поэтому он наотрез отказался.
Тогда Цзинь Хунчан сбросил маску доброго дядюшки: он затащил Сюй Хана в тёмную комнату, где хлестал его кнутом, сжимал пальцы бамбуковыми палками, вонзал золотые иглы... Но самым страшным наказанием были даже не эти пытки. Хуже всего было, когда Цзинь Хунчан заставлял Сюй Хана стоять на коленях на резных ледяных глыбах.
Ледяной холод проникал через колени прямо в кости, причиняя куда более нестерпимую боль, чем любая порка. А резные узоры впивались в кожу, словно он стоял на лезвиях ножей. При этом шевелиться было нельзя — от малейшего движения узор стирался, и если на следующий день Цзинь Хунчан не видел на коленях отпечатанных узоров, наказание повторялось.
— Я спрашиваю: будешь учиться?! — после третьего обморока Цзинь Хунчан схватил его за волосы.
Сюй Хан сквозь щель в двери видел весенний сад, и этот свет резал ему глаза. Каждая клеточка его тела кричала от боли. Его мысли унеслись далеко-далеко, а затем так же медленно вернулись обратно. Наконец он ответил:
— ...Буду.
С тех пор его дни наполнились бесконечными распевами. День и ночь он тренировал голос, отрабатывал движения по кругу, учился изящным жестам, подводке глаз, владению рукавами, заучивал тексты.
Ошибёшься в мелодии — побьют. Забудешь слова — побьют. Отведёшь взгляд — побьют... Так, под ударами, он и освоил мастерство.
В шестнадцать лет он впервые вышел на сцену в фениксовом головном уборе и пышных одеждах.
Сцена находилась в Саду прекрасного, а в зале сидели отнюдь не простые зрители — большинство из них даже не были китайцами.
В основном это были японские офицеры или голубоглазые иностранцы — люди, которых лучше не злить.
Однако эти господа, снаружи такие респектабельные, почтенные и влиятельные, внутри Сада преображались. Под аккомпанемент музыки их взгляды становились грязными и похотливыми, а лица — сладострастными и развратными, словно у старых черепах из чёрной тины.
— Я, как и они, вдыхал аромат лотоса, подражая мандариновым уткам. Я тоже держал за руку и делил ложе. Видно, небесам не угодна наша связь.
Сюй Хан взмахнул рукавами, лёгким движением отбросив их в сторону. Его взгляд скользнул по залу, и зрители ахнули. Некоторые даже беспокойно заёрзали на сиденьях.
Обычный театр никогда не вызывал такого восторга.
Цзинь Хунчан заставлял его играть сцены из «Цветов сливы в золотой вазе» и «Каталога изысканных цветов» — непристойные и развратные пьесы.
Видимо, у самых богатых и влиятельных всегда есть свои тёмные пороки, которые они не смеют афишировать. А Цзинь Хунчан был тем самым паромщиком, что перевозил их через эту реку похоти.
Десять с лишним лет назад, когда повсюду бушевали войны, простым людям было не до театра — лишь бы самим уцелеть. Трупп почти не осталось, и Цзинь Хунчан хотел взять на воспитание детей из бедных семей. Но тут как раз появился Сюй Хан.
Юноша из знатного рода, сколько его ни унижай и ни бей, сохранял в себе ту самую аристократическую утончённость, которой не было у детей бедняков. Цзинь Хунчан, старый негодяй, всю жизнь занимавшийся грязными делишками, сразу разглядел в Сюй Хане этот стержень.
Первое же выступление Сюй Хана принесло Цзинь Хунчану покровительство японцев, и тот развернул бизнес, начав зарабатывать огромные деньги и бесчинствовать.
В ту ночь Цзинь Хунчан, вне себя от радости, напился с женой и сыном, а затем вломился в комнату Сюй Хана и, тыча в него пальцем, заплетающимся языком прохрипел: — Ты! Завтра... д-должен... ик... хорошо сыграть! Взгляд должен быть ещё... ещё соблазнительнее! Чтобы тайцзюнь и мистер Чаддам... остались довольны! (п/п: "тайцзюнь" (太君, tàijūn) — это японское слово "тайкун" (大君), которое в китайском языке во время Второй мировой войны и японской оккупации использовалось как почтительно-уничижительное обращение к японским офицерам или высокопоставленным чиновникам. Во время японской оккупации Китая (1937–1945) китайцы были вынуждены использовать это обращение, чтобы показать покорность японским военным и чиновникам).
Сюй Хан сидел на кровати, его холодные глаза наблюдали за пьяным уродством Цзинь Хунчана, словно гладь озера, скрывающего чудовище, не выдавая ни единой эмоции. Лишь когда тот ушёл, он сорвался с постели, выбежал во двор и, упав на землю, долго-долго рыдал в пустоту.
В те времена японцы не смели ссориться с иностранцами, а иностранцы — с японцами. Каждый мечтал стащить с сцены этого черноволосого юношу, похожего на китайский фарфор, и унести в своём кармане, чтобы держать как диковинку. Но в этой хрупкой игре сил первый же неверный шаг мог разрушить хрупкое равновесие.
Конечно, проныра Цзинь Хунчан придерживал Сюй Хана как козырного туза, не спеша разыгрывать его, ожидая того самого могущественного покровителя, который обеспечит ему жизнь в роскоши.
И в этой причудливой игре Сюй Хану удалось сохранить свою чистоту.
Пока японцев не выгнали из Хочжоу, а иностранцы не отступили в сеттльменты. И тогда... появился Дуань Елин.
Возможно, Дуань Елин был прав, говоря, что Сюй Хан должен быть благодарен, что это появился именно он. Иначе неизвестно, какой конец ждал бы его.
Но для Сюй Хана он тоже был не кем иным, как захватчиком.
п/п: прекрасное одеяние феникса актёра китайской оперы. Арт по новелле!
http://bllate.org/book/12447/1108080
