Цинь Фэн, как ни странно, изменился.
Не сказать, чтобы перемена эта бросалась в глаза с порога — нет, внешне он всё тот же: прямая спина, резкий взгляд. Но после тех нескольких секунд, когда его лицо вспыхнуло настоящими эмоциями, словно ветром сдуло все следы раздражения. Ни малейшего намёка на недовольство в адрес Эр Мина. Словно ничего и не было. А потом так же буднично позвал Линь Ваня за стол — есть хого, свеженькое, обжигающее.
Линь Вань, впрочем, не стал спрашивать, за какие заслуги Эр Мин нынче в фаворе. Он и сам когда-то надеялся, что Цинь Фэн станет поспокойнее, сбавит обороты, не будет в каждом конфликте первым делом кулаки распускать. И вот оно, вроде бы свершилось — но радости почему-то ноль. Наоборот, неприятное послевкусие, как от пресного супа, который так и не доготовили.
Вчерашнее тепло всё ещё жило где-то под кожей — память о том, как ладонь скользила по шее, как дыхание горячо касалось губ. А сам Цинь Фэн будто ушёл куда-то далеко, за тысячи ли. Протяни руку — и пустота. Поймать, удержать его в этом состоянии было невозможно, и это бесило сильнее всего.
За ужином к ним примкнул Ган Цзы. Завидев Линь Ваня, как всегда расплылся в приветствиях, будто встретил потерянного брата.
И тут снова, как по нотам, начал расспрашивать про брата Линь Ваня.
Но на этот раз Линь Вань уже не был затуманен ни парой рюмок, ни добродушной болтовнёй. Голова работала холодно, трезво. Всё, что раньше казалось мелочами, теперь выстраивалось в чёткую картину. Слишком уж сильно Ган Цзы напирал.
Потому Линь Вань начал осторожно отыгрывать назад — будто бы ничего особенного он и не говорил накануне, а если и говорил, так чисто под горячее.
Ган Цзы тоже не дурак. Почувствовав, что этот спокойный парень вовсе не так наивен, как ему сначала показалось, он ловко сменил тему. Цинь Фэн в разговор не встревал, всё молча подкладывал Линь Ваню в тарелку свежее мясо — щедро, как будто этим хотел заполнить тишину.
Но как только поели, Цинь Фэн, уже в дверях, окликнул его:
— Слушай, а то, что Ган Цзы спрашивал… действительно так сложно устроить?
Линь Вань посмотрел на него в упор, прокручивая в голове весь разговор. Потом выдал:
— Скажи-ка лучше, что за машины вы тут на «косметику» берёте? Откуда они?
Цинь Фэн замер, будто не сразу понял, к чему тот клонит. В глазах мелькнула тень, но он быстро взял себя в руки:
— Да обычные частные тачки. Загоняют, обновить, перекрасить… Чисто внешне, ничего особенного.
Линь Вань чуть прищурился. Голос у него остался ровным, но холод просачивался между словами:
— Забудь, что я спрашивал.
И повернулся, чтобы уйти. Он мог стерпеть, что Цинь Фэн относится к нему без особой теплоты. Но вот смотреть, как тот врет, глядя прямо в глаза, — это уже было лишним.
Не успел сделать и двух шагов, как чья-то сильная рука сжала его запястье. Цинь Фэн.
Линь Вань дёрнулся, пытаясь вырваться. Упрямо, почти зло. Но сила была явно не на его стороне.
Они стояли, перетягивая канат, и вдруг Цинь Фэн, прищурившись, усмехнулся:
— А ночью, смотри-ка, таким упорным не был.
Этого было достаточно, чтобы у Линь Ваня вспыхнули уши. Словно кто-то вскрыл его с полпинка.
Он молча наклонился и, не раздумывая, вцепился зубами в руку Цинь Фэна.
— Чёрт! Ты, парень, кроме как зубами, ничего не умеешь, что ли?! — выругался Цинь Фэн, но хватку только усилил.
Когда Линь Вань опомнился, почувствовал во рту знакомый вкус — кровь. Торопливо отпустил, увидев, как на коже Цинь Фэна выступили капли алые, как бусины.
Цинь Фэн смотрел на него в упор, с той самой полу усмешкой, что всегда предвещала что-то недоброе.
— С малолетства ты такой. Как прижмёт — сразу зубами. Хорошо, что я к тебе снисходителен. Другой бы давно все эти твои беленькие зубки вышиб, один за другим.
Линь Вань ничего не сказал. Только снова наклонился, коснулся губами его кожи, втянул вкус крови и осторожно провёл языком по оставленным следам.
Цинь Фэн смотрел вниз, на макушку Линь Ваня, разглядывая вихры в его волосах, как будто они были чем-то, что могло дать ответы на вопросы, которые сам себе боялся задать.
У Линь Ваня вихров было два. По приметам, с таким «форматом головы» ребёнок обязательно вырастет кем-то изматывающим — упрямым, трудным, неисправимым. Но Линь Вань всегда слыл образцом пай-мальчика: скромный, вежливый, до тошноты правильный. Однако, стоило подумать, что он весь сделан из учебников и послушания, как внезапно он вытворял что-нибудь этакое, от чего у окружающих глаза лезли на лоб.
По сути, классический скрытный тип: внешне — тишь да гладь, а внутри — черти водятся.
Но как бы то ни было, этот парень — единственный после покойного отца, кто по-настоящему за него переживал. Пусть его забота и была спутана с чем-то другим, не совсем дружеским, но всё же был он тем, кому можно было довериться, положиться, знать: не предаст.
Цинь Фэн метался в мыслях, стоит ли ему выкладывать всю правду.
— Да чёрт с ним… Ничего особенного, — наконец бросил он небрежно, будто выкидывал ненужную вещь. — Ган Цзы знаком с одним парнем, тот машины дешёвые сливает. Мы их тут чутка приукрашиваем, доводим до ума… потом сбываем, как подержанные.
Но Линь Вань уловил суть за этим «ничего особенного». Всё стало кристально ясно: эти дешёвые машины, не иначе как краденое, подмоченное, с уголовным душком.
— Ты… Я ведь думал, ты уже образумился… Как ты вообще мог… Ты хоть помнишь о дяде Цине?! Ты ему в лицо посмотреть сможешь?!
Были моменты, когда Линь Ваня точил один и тот же вопрос, как нож о точильный камень: если бы тогда Цинь Фэн не вляпался, не сел… если бы не цепочка случайностей… быть может, дядя Цин жив был бы до сих пор.
Но Цинь Фэн перед ним не привык строить из себя философа. Услышав упрёк, будто кто-то сорвал крышку с давно кипящего котла: всё, что держал в себе — вышибло наружу.
— Не смей трогать моего отца! Чёрта лысого ты знаешь! — голос его резанул воздух, лицо напряглось, на виске вздулись синие жилы.
Воспоминания накрыли его, как ледяная волна:
— Когда моего старика в больницу привезли, он ведь мог выжить! Шанс был! Но знаешь, почему его никто не тронул? Потому что не было у меня денег оплатить даже первый чёртов счёт! Лежал он там, как пустое место. Я умолял, просил этих уродов в форме, чтоб свели меня к Ван Дамину, этой сволочи. На коленях перед ним стоял, молил: дай пять тысяч юаней, спаси моего отца! Пять тысяч! За эти деньги можно было вернуть человеку жизнь! А он мне что? Говорит: это, мол, ваши с Чжэном разборки, он только что с теми уродами договор подписал, теперь нейтралитет держит. Не его, мол, дело.
Линь Вань смотрел, глаза расширились — он и не знал всей этой гнили.
Цинь Фэн продолжал, но голос его стал глухим, как подвал:
— А как этот Ван уговаривал меня сесть, помнишь? Слаще сиропа заливал! А как мой отец на койке корчился — всё, как ветром сдуло. Меня заставляли ради их сделок подыхать, а моего старика бросили на растерзание. Я тогда в ногах у него валялся, башкой о пол стучал — готов был костьми лечь, только бы спас отца. А знаешь, кто под конец подошёл? Этот ублюдок Эр Мин. Стоял, смотрел, как на комедию, и кинул под ноги тысячу юаней. Сказал: мол, собери сам. Я тогда, как собака, рылом по полу собирал — каждую купюру, зубами, чтоб хоть что-то сделать для отца.
Он выдохнул, вдруг обмяк, но в глазах темнело, как в грозовую ночь:
— Тысяча юаней… Что на неё? Пару бутылок самой паршивой настойки, пару пилюль. Мой отец умер не от ожогов, не от дыма, не от переломов. Его убила нищета. Он ушёл, потому что у него был никчёмный сын, который даже на таблетки денег достать не смог.
Линь Вань тихо прошептал, отчаянно:
— Цинь Фэн… Тебе не стоит себя винить. Всё из-за меня. Если бы я очнулся тогда раньше…
Цинь Фэн усмехнулся холодно, как бритва:
— Ты кто такой, чтоб винить себя? Мессия? Думаешь, ты кому-то здесь нужен, кроме как самому себе? Запомни: единственный бог — это деньги. Пока они есть — ты человек. Нет — ты пустое место. Когда мой отец умирал, он вцепился мне в грудь так, что ногти в кожу врезались. И сказал: не лезь больше ни к Чжэну, ни к этим шакалам, не геройствуй. Потому что для них ты — не человек. Ты воздух. Он сказал: иди, зарабатывай. Пока не положишь на стол сто миллионов — не возвращайся.
С этими словами Цинь Фэн рывком сорвал с себя рубашку. На его груди, среди переплетений старых шрамов, четыре длинных, выцветших рубца пересекали кожу, словно стальные спицы вонзённые в самое сердце.
— Это единственное, что мне оставил отец, — голос Цинь Фэна звучал тихо, но в каждом слове звенела сталь. — Я прекрасно понимаю, что он сказал это не просто так. Хотел, чтоб я никогда больше не появился перед глазами у той стаи шакалов. Знал, что поставил мне планку недосягаемую, чтоб я, черт возьми, вообще исчез с их горизонта. Но я стоял над его гниющим телом и поклялся. Клялся, что всё изменю. Что я вернусь — и каждого из них раздавлю, так, чтобы хруст стоял. Чтоб не было, кому вспоминать их имена.
Он хрипло усмехнулся, уголки губ дёрнулись:
— Ты тут из-за пары угнанных машин готов святого из себя строить? А ты вообще хочешь знать, чем я занимался все эти годы? Что мне пришлось делать?
Линь Вань не хотел этого знать.
Он и так уже три дня, как вернулся от Цинь Фэна, а голос его всё ещё стоял в ушах, как затянутая, липкая пластинка. Эти слова цепляли не просто за слух — они впивались в грудь, как ржавые гвозди. Проклятия Цинь Фэна неслись у него в голове, одно за другим, и с каждым повтором сжимали сердце всё крепче.
Цинь Фэн теперь не просто злился — он ненавидел так, что ненависть проросла у него под кожей, в самых костях. Простодушный, горячий мальчишка с прямым взглядом давно ушёл вместе с отцом в землю. Того Цинь Фэна больше не было.
Линь Вань не мог сказать, кем стал человек перед ним. Лицо знакомое, а за глазами — пустота. Он не понимал Цинь Фэна, не мог разгадать его.
Но если был в жизни Линь Ваня кто-то, кого он любил больше всего — это всегда оставался Цинь Фэн. Каким бы тот ни стал.
Прошла неделя. Линь Вань метался, бился с собой, прокручивал всё снова и снова, пока, наконец, не решился. Взял телефон и, с тяжёлым сердцем, набрал номер брата — того самого, что работал в дорожной полиции.
http://bllate.org/book/12432/1107177
