Дружба между мальчишками завязывается молниеносно, будто кто-то поджёг фитиль и пошёл смотреть, как оно вспыхнет. Под чутким, хоть и слегка хулиганским, руководством Цинь Фэна перед Линь Ванем вдруг открывается целый новый мир — яркий, шумный, немного кривоватый, но чертовски притягательный.
Цинь Фэн, если уж по правде, и сам в школе всегда держался в одиночках. Не то чтобы он был волком-одиночкой с трагическим прошлым — просто хамоват, дерзок и, в общем, не особенно нужен кому-то. А тут вдруг подвернулся новенький, у которого язык как колода, зато с деньгами не жадничает. Почему бы и не обзавестись таким придатком? В конце концов, лишняя копейка в кармане и бесплатный зритель для твоих проделок — вещь полезная.
И ведь, честно говоря, кроме этого несчастного языка, цепляющегося за нёбо как забор за гвозди, у новенького и недостатков-то не сыщешь.
Так и появилась на школьном дворе странная парочка: за мелким хулиганом, которого учителя опасливо обходят стороной, увязался примерный отличник — аккуратный, словно из журнала вырезанный.
Педагоги, конечно, быстро всполошились. Как-то раз вызвали Линя в кабинет, поучительно начали втирать про “скажи мне, кто твой друг…”. Мол, сблизишься с кем попало — и сам не заметишь, как начнёшь на переменах в курилке закладки продавать.
Линь Вань хлопает своими глазами-спутниками, не моргнув, говорит:
— Лао Си, ну разве хорошему ребёнку не полагается помогать… отстающим?
Учитель аж дар речи потерял. Сидел, скребя затылок, вспоминая, что, по правде сказать, за последние недели у Цинь Фэна и вправду наблюдается прогресс. Ну, по крайней мере, домашку он начал сдавать.
Что остаётся? Потрепал Ваня по голове, мол, вот оно, социалистическое воспитание в действии — “один за всех, все за одного”.
Вышел Линь Вань из кабинета — а у двери Цинь Фэн уже дожидается, явно раздражённый.
— Ну что, вдова в очках что наплела? — бурчит Цинь Фэн. Они как раз на школьном дворе стеклянными шариками гремели, и буквально шар остался до того момента, как он должен был выиграть у Линя. И тут, как назло, педагог — прервал игру. Чёрт бы её побрал.
— Сказала, что мне с тобой водиться не стоит, — простодушно выдаёт Линь Вань.
У Цинь Фэна лицо тут же вытягивается, словно кислого хлебнул. Поворачивается, хочет уйти. Но Линь Вань, запнувшись на языке, поспешно объясняет, что, дескать, пропаганда не подействовала.
Цинь Фэн хмыкает тяжело, театрально:
— Я тебя тут, значит, жду, уже иссох весь, — и без лишних церемоний. — Есть монетка? Иди купи мне мороженого, а то язык прилип к небу.
Линь Вань, довольный как кот, хватает деньгу, мчится к школьным воротам и покупает две палочки сливочного пломбира. Сидят они потом, свесив ноги с цветочной клумбы, лижут мороженое и на жизнь не жалуются.
— Сегодня после школы ко мне зайдёшь? — вдруг предлагает Цинь Фэн, обтерев рот рукавом. — Я вчера четырёх воробьёв наловил. Поджарю тебе — пальчики оближешь!
Линь Вань аж закивал так, будто его пригласили в ресторан с мишленовскими звёздами. Чего уж там — дичь свежая, из-под ножа. Правда, с тех пор как они с Цинь Фэном связались, карманные расходы у Ваня увеличились раза в три, и даже новогодние деньги пришлось пустить в оборот. Но он и в мыслях не держал, что Цинь Фэн его использует.
Ну что за глупости? Это как с игровыми жетонами: Линь деньги платит, а Цинь Фэн учит его, как секретные комбо выбивать. Или вот мороженое — одно дело купить, а совсем другое — когда тебе в придачу воробьиную ножку на костре поджарят.
Кроме склонности ругаться, у этого друга и минусов-то нет.
После уроков дети, словно воробьи из того же гнезда, гурьбой вылетают из ворот школы. Линь Вань, с рюкзаком за плечами, прыгает за Цинь Фэном по тротуару.
Дом у Цинь Фэна недалеко, за несколькими поворотами, в стареньких двухэтажках времён Мао. Они ныряют в тёмный, сырой подъезд, скрипучие деревянные лестницы уныло стонут под ногами — всё как положено. И, наконец, — пункт назначения.
Линь Вань с благоговейным ужасом осматривал комнатёнку размером с подсобку, где едва уместились громоздкий шкаф, убитый стол и здоровенная железная койка, а между всем этим великолепием осталось ровно столько пространства, чтобы человек средней комплекции боком протиснулся и не задохнулся.
Цинь Фэн бодро нырнул под кровать и вытащил оттуда потрёпанную коробку из-под обуви. Коробка зашевелилась и зашелестела, оттуда раздалось знакомое «чик-чирик» — милая увертюра для предстоящего кулинарного шедевра.
Кухня, как водится, на троих — в конце общего тёмного коридора, так что зрелище убийства невинных пташек благополучно скрыто от глаз впечатлительного зрителя. А раз не видно — значит, и совесть можно пока отложить, вкус добычи это точно не испортит.
Примерный ученик, не теряя времени, уселся за стол: сперва аккуратно вывел домашку, потом отложил свой идеализм и открыл тетрадь Цинь Фэна. Тут уже дело пошло веселее — корявыми буквами, с нарочитым кривым наклоном, он заполнял страничку, не забывая нарочно вставлять пару ошибок, чтобы уж совсем не выглядело подозрительно.
Долго ждать не пришлось: Цинь Фэн появился в дверях, размахивая двумя железными шампурами, на которых красовались четыре золотистых, аппетитно зажаренных воробья.
— Ради тебя, между прочим, стоял полдня, как последний дурак, над газовой плитой, руки себе обжёг к чертям собачьим. — с важностью произнёс Цинь Фэн и потряс усталыми руками, намекая, что награда за подвиг явно не помешала бы.
Линь Вань, понятливый как швейцарские часы, тут же подскочил, начал прилежно мять ему плечи и, заодно, смачно втягивать носом запах жареного мяса.
— Кстати, — внезапно вспомнил Цинь Фэн, — завтра же школа кино устраивает, а отец мой опять, считай, не появится… Ты не мог бы одолжить пару юаней на билет, а?
Линь Вань аж засуетился:
— Да что ты, какие долги! Я тебя угощаю.
Цинь Фэн прищурился, оценил: товарищ в нужный момент шарит, с такими можно иметь дело. Рука у него тут же перестала неметь, и он, прихватив Линя за рукав, потащил его к столу, чтобы приступать к трапезе.
— Ох… вкуснятина, — Линь Вань жмурился от счастья, словно не воробьёв ел, а минимум деликатес с заграничного банкета. Хотя у него дома и рыба, и мясо водились без перебоев, но тут — нечто особенное. Эти крошечные воробьи стоили куда дороже и на вкус напоминали нечто гораздо приятнее фирменной утки из Пекина.
Тут вдруг: бах! Дверь с грохотом распахивается — её явно не открыли, а пинком отправили в полёт. В комнату, шатаясь, вваливается небритый мужик с лицом перекати-поле. Под ногами его валяются школьные рюкзаки, и, конечно, он тут же цепляется за один из них, едва не растянувшись на пороге.
— Да кто ж, вашу мать, тут рюкзаки у порога кидает?! — завопил он, сопровождая каждое слово богатым ассортиментом матерщины.
Линь Вань инстинктивно втянул голову в плечи. Цинь Фэн нехотя поднялся:
— Батя… ты вернулся.
— Ну да, конечно. Это ж, по-твоему, не я, а твоя мать воскресла, что ли?! — огрызнулся тот, запахивая полу потёртой куртки.
Цинь Фэн бросил на Линя выразительный взгляд — мол, ноги в руки и чтоб духу не было. Но поздно: папаша уже заприметил гостя. Подходит, хватает Линя за плечо и начинает душевно, с пьяным запалом расспрашивать.
Вонь перегара бьёт в нос, как выстрел. Мужик всё больше расплывается в каком-то истерическом умилении, разводит руками, на глазах появляются слёзы. Мол, гляди, какой у меня сын несчастный, матери-то нет, так ты уж, парень, дружи с ним, пожалей убогого, не бросай.
Цинь Фэн уже явно готов провалиться сквозь пол от стыда. Нетерпеливо подталкивает Линя:
— Эй, разве твоя мама не велела тебе домой пораньше? Давай-ка, двигай!
Не успел договорить — бах! — крышка от кастрюли метнулась в сторону и угодила Фэну прямо в лицо.
— Ты чё, сопляк, встреваешь, когда я говорю?! Сучий сын, кто тебя воспитывал вообще?! — и пошло-поехало. С криками, как под военный марш, пошли кулаки, пинки, затрещины.
Цинь Фэн скрючен на полу, руками прикрывает голову, терпеливо сжав зубы, не сопротивляется, только пальцы белеют от напряжения, жилы вздуваются на кулаках, будто сейчас лопнут.
А Линь Вань стоит в ступоре. За свои десять лет ему максимум, что светило за проступки — постоять в углу и попереживать в тишине. А тут… вот он, батя по полной программе. И воспитание, и физкультура, и психологический блокбастер в одном флаконе.
Увидев, как его лучший друг — тот самый, который на переменах держит себя как местный король, — получает оплеухи и пинки от пьяного отца просто так, без вины, Линь Ваня сперва окаменел от страха.
Первая мысль в голове вспыхнула резкая и простая: валить отсюда, пока по шапке не прилетело и ему. Он уже поставил одну ногу за порог, сердце гулко долбит, но… не удержался, обернулся. И в этот миг увидел: не было больше того самоуверенного Цинь Фэна, что гоняет старшеклассников и берёт чужие деньги, а сидел перед ним комком сжавшийся мальчишка, и такой беспомощный, будто сейчас исчезнет совсем.
Линь Ваню вдруг кольнуло воспоминание. Как тогда, в игровом зале, какой-то толстопузый недоросль случайно наступил ему на ногу. Цинь Фэн не стал долго рассусоливать — схватил того несчастного за шиворот, тряхнул так, что у того жетоны из карманов посыпались, и, не моргнув, вытащил у него десятку со словами:
— Мой братан, даже его родной батя не посмеет пальцем тронуть! Сука, да у тебя в кармане только мелочь…
Эта сцена, как на фотоплёнке, отпечаталась у Линя в голове. Вот как поступают настоящие друзья. Ради друга надо держать слово, стоять горой. Да и, в конце концов, он только что съел у этого самого друга жареного воробья — разве ж после такого можно уносить ноги и прикидываться ветошью?
Линь Ваня чувствовал, как у него в груди закипает что-то горячее и непреклонное. Недолго думая, он хватает со стола железный шампур, что только что служил для приготовления дичи, и со всей дури прикладывает им по седалищу уважаемого отца семейства.
— На вот тебе! — как бы кричат его мысли, потому что сам он слов подобрать не успел.
Не успев даже оглянуться, он срывается с места, оставляя рюкзак и все книжки, и галопом вылетает вниз по лестнице, гулко топоча.
Снизу доносится яростный рёв старшего Циня, перемежаемый с непечатной лексикой и обещаниями устроить расправу над «мелким зайчонком». Шатаясь, он бросается вдогонку, но пока спускается, уже никого в поле зрения. Поднимается обратно — и тут тоже пусто: и дружка Линя след простыл, и сына, как ветром сдуло.
Поругавшись в пустую, Цинь-старший смачно завалился на койку и вскоре захрапел, начисто забыв все свои педагогические поползновения.
http://bllate.org/book/12432/1107161
