Шао стоял как вкопанный, будто всё происходящее его не касалось. Руки скрестил на груди, глазом не моргнув, наблюдал за этим весёлым бедламом.
Воздух становился вязким, как прокисший бульон. А из глотки той мерзкой твари доносилось такое гортанное бульканье, что у любого бы кишки в узел завязались.
Но странно — у дверей цеха ни одного надзирателя. Шао и не удивился. Он знал: ничего они не услышат. Воздух сам по себе скривился и сжался, став невидимой стеной, что не пропустит ни писка наружу.
Ну и пусть эта тварь развлекается. Сытость ей, видишь ли, нужна — духовную силу восстанавливает. А лишний живой спектакль Шао ничем не тяготил.
Взгляни: вот он, удел слабых. Руки у того бедняги безжизненно болтаются, ноги раздвинуты, как у дешёвой куклы в борделе, тело висит, подставленное под ласковую заботу гниющего комка мяса, что измывается как душе угодно.
Шао чуть сжал кулак.
Сельский парнишка вдруг наслаился в его памяти на лицо давно забытой, утончённой дамы.
Тогда ему было, кажется, лет пять. Мир маленького принца сводился к потолку с резными узорами да бесконечно длинным коридорам, что, казалось, вели в никуда.
Однажды поймал он бабочку. Не простую, а с хвостами, как у феникса. И радостный, с этой добычей, помчался к материнским покоям. Но на входе его, конечно, схватили бдительные слуги.
Шао был не промах — юркнул, пока не смотрят, и вперёд, сквозь занавеси. А там… За тяжёлыми портьерами стоны матери никак не могли скрыться. Он отдёрнул ткань — и застыл.
Мать наполовину лежит на столе, спина голая, на белой коже багровые следы плётки. А отец, царственный хряк, стоит позади и без стеснения вбивает её в дерево.
Увидев Шао, госпожа Хэ подняла лицо, залитое слезами, и едва слышно прошептала:
— Шао-эр, уйди… уйди…
Но он не пошевелился. В тот момент что-то у него в голове щёлкнуло.
Вот оно, объяснение, почему мать то и дело в синяках.
— Не смей обижать мою мать!
И, не раздумывая, он сжал пухлый кулачок и стукнул отца по бедру.
Только вот отец, в самый разгар, пнул мальца так, что тот отлетел, врезавшись в порог. Шао завыл, как резаный.
Слуга, бледный как полотно, подхватил его и выволок прочь. А Шао, сквозь слёзы, увидел, как отец с ещё большим остервенением дёргает мать за волосы.
— Сопляк! Запоминай. Так мужчина пользуется женщиной.
Этот хохот потом годами снился в кошмарах.
Они, эти ваши учёные мужи, любили потом описывать его фразами вроде: “Любил шататься по подворотням, грабил, стрелял в собак ради забавы”…
Смешные. Что они понимали?
Шао с самого начала знал цену власти. Знал лучше, чем его братец Тоба Сы, который лебезил перед отцом и думал, что жизнь — ярмарка тщеславия.
Глупец Тоба Сы только тогда понял, что значит быть наследным принцем, когда услышал: мать мертва, отец приказал. И тогда он, бестолковый, метнулся в покои, кинулся к холодному телу и зарыдал.
А поздно.
В ту самую секунду он усмехался. Потому что знал: каждый раз, когда его братец будет восседать на своём высоком троне, он будто будет сидеть прямо на крови родной матери. На иголках. С разъедающей виной, что не смоется до самой смерти.
А сам Шао? Он продолжал кутить, как последний бес в табакерке — праздный, распущенный, прожигал дни в лени и излишестве. Только так можно было усыпить бдительность отца и брата, только так можно было хоть как-то прикрыть ту слабую, давно потерянную мать…
Из воспоминаний его выдернул влажный, тягучий стон. Очнулся он ровно в тот момент, когда костлявая лапа этой твари уже возилась вокруг ставшего скользким, дрожащего мальчишечьего стручка. Пальцы, будто змеями, скользили кольцами. А другой палец уже протискивался меж двух белых ягодиц, прицелившись в розоватую складку.
Шао прищурился. Он прекрасно знал, насколько там тесно и горячо.
Когда-то, введённый в заблуждение крошечным осколком камня для усмирения душ, он и впрямь думал, что этот деревенский дурак — не кто иной, как перевоплощение Тела Тысячи душ. Что тысячелетние запретные желания в нём бушуют. Ах, как сладко было верить.
Но ночь этого обмана обернулась только одной вещью — жгучей, беспросветной ненавистью к этому У Шуйгэну, к этому трусливому комку сена, что и шагу сам не ступит.
Чем он, скажите на милость, похож на кого-то великого?
И вот теперь эта отвратительная тварь… Она идеально подходила, чтобы смыть с деревенщины следы его, Шао, прикосновений. Словно грязную тряпку отбросить.
Он разжал пальцы, позволив себе гаденькую улыбку.
Но стоило этому зловонному призраку занести свои отвратительные причиндалы, как Шао вдруг уловил что-то новое в воздухе. Лёгкий металлический запах крови.
И тут он увидел — Шуйгэн, что секунду назад лежал, как мёртвый, вдруг рванулся, и резким движением вонзил что-то прямо в глазницу твари.
Ослеплённая похотью нечисть завыла так, что у мёртвого волосы бы встали дыбом. Тело её в один миг обмякло, скомкалось, а затем рассыпалось клубами чёрного дыма.
Лишь теперь Шао заметил: из ладони Шуйгэна хлестала кровь, а в самой середине торчала здоровенная игла для вязания, оставив снаружи кончик с торчащей ниткой.
Похоже, парень с самого начала, как только почувствовал, что клонит в сон, успел тайком вжать иглу в руку, до боли, до крови, чтобы остаться в сознании.
А в глаз призраку он воткнул… сломанную пластиковую зубную щётку. И выглядела она подозрительно знакомо. Кажется, это была та самая, которой Шао пользовался сегодня утром.
Он вдруг вспомнил, как сегодня утром этот деревенский недотёпа специально подскочил помочь ему с зубной пастой, а потом — ручку свою натянул, показывая, как зубы чистить надо.
— Почисти-ка, а то вчера такую груду съел, даже не сполоснул. Долго так будешь — и вонь пойдёт, как от дохлого пса, — с каким-то излишне честным выражением сказал тогда Шуйгэн.
Ну и чего бы нет, подумал Шао. Тело теперь чужое, заимствованное, но воспоминания где-то под кожей всё же остались. Знал он, что щётка эта — не отрава.
Так, ради интереса, вставил её в рот, попробовал. Да перестарался — десну разворотил, крови напускал. Да и ладно, красно-белую пену сглотнул, будто и так надо.
Паршивец в тот момент аж за живот схватился от смеха, а рядом сидевшие заключённые умывались и смотрели, как на деревенского идиота.
Шао тогда так разозлился, что щётку тут же переломил пополам, а когда никто не смотрел, дал Шуйгэну локтем в живот, чтобы не забывал, кто здесь кто. Ещё бы — осмелился над ним посмеяться? Если бы не мысли о пользе этого мальца, давно бы когти в сердце впустил, мозги по полу размазал.
Но вот сейчас, думая назад, Шао понял: тот самый зубной ритуал Шуйгэн устроил не ради насмешки. А чтобы достать щётку, испачканную его, Цинхэ-вана, кровью.
Видно, паренёк помнил, как он когда-то кровью ему амулет писал. И хоть силы Шао теперь едва тлеют, его кровь для всякой мелкой нечисти всё ещё как яд.
Что ж, не так-то прост этот Шуйгэн, как казался.
Вспомнил он и как в гробнице тот ловко подорвал глиняных. Не такой уж и тупой.
А значит, тянуть с ним нельзя. Слишком сообразительный стал этот деревенский выскочка. Глядя на него, Цинхэ-ван вдруг ясно осознал: мальца надо убрать. И чем быстрее, тем лучше.
http://bllate.org/book/12430/1106695
