Шуйгэн хотел бы закричать. Хотел бы вскочить, биться в дверь, звать кого угодно, хоть самого чёрта. Но все эти мысли рассыпались в прах в тот момент, когда оно коснулось его кожи.
Не передать, что это было за ощущение. Словно тончайшие нити, ледяные и липкие, в тот же миг просочились под кожу, оплели кости, нервы, связали всё внутри. Ни крикнуть, ни шевельнуться — будто стал куклой на ниточках.
Оно подняло его с лёгкостью, как перо. Аккуратно уложило на койку, а затем без всякой нежности рвануло ткань тюремной одежды, оголяя тело. Пальцы — сначала сухие, твёрдые — чередовались с горячим, цепким языком, проходя по каждому дюйму, оставляя за собой липкое ощущение чего-то чуждого.
Железные перекладины окна отбрасывали на тело резкие полосы света, и в этом холодном свете Шуйгэн был обнажён до последнего.
Но «Дай Пэн» никуда не спешил. Не был похож на зверя вроде Дракона, которым двигал один инстинкт. Нет. В его движениях была та пугающая медлительность, с какой ребёнок возится с любимой игрушкой — перебирает, приглаживает, крутит в руках, испытывая удовольствие от полной власти.
Шуйгэн даже вспомнил — у соседей девчонка вечно терзала кукол: сначала трепетно расчёсывала волосы, перебирала платьица, а потом вдруг отрывала им руки, ноги, разрывая на части. Без причин. Просто потому что могла.
Вот и он, сейчас. Игрушка.
Страх вжался в самые кости. Он почти физически чувствовал, что после этой «игры» — его уже не соберут обратно.
«Дай Пэн» перебирал пальцами короткие волосы, чуть наклонялся, проводя носом вдоль виска.
— Отрасти… длинные…волосы — глухо, почти неразборчиво вырвалось у него.
В ушах Шуйгэна зазвенело. Смешно — даже в обличье монстра у него, оказывается, свои прихоти. Отрасти? Как будто в этой мясорубке у кого-то вообще останется шанс дожить.
Но размышлять он долго не успел.
Оно сбросило с себя одежду. Движение было почти неестественным — скользящим, звериным. То, что творилось потом, не поддавалось описанию.
Всё предыдущее — сдержанная ласка, осторожные прикосновения — оказалось лишь затишьем. Теперь оно действовало как хищник, ждавший слишком долго. Руки цепкие, сильные, язык — жадный, безжалостный, а то, что сжималось и вжималось в его тело, — чужое, непреклонное, лишённое человеческой меры.
Шуйгэн поначалу стиснул зубы, но тело… тело предало. Неизведанные волны ощущений прошли по нему, как ток, пробивая в самых неожиданных местах.
Он чувствовал, как с губ срываются звуки — короткие, рваные, не свои.
«Дай Пэн» словно чувствовал это. Ещё сильнее впивался, будто впитывал каждый дрожащий стон, каждое движение.
Шуйгэн метался, как тряпичная кукла, слышал, как хребет гулко стукается о железные перекладины. Тело горело везде — сзади боль рвала его, спереди — горячие пальцы снова и снова проходились по коже, ни на миг не давая опомниться.
Он даже не понял, на какой раз всё потемнело.
Только успел почувствовать, как пальцы сводит, как ноги судорожно сжимаются, а сознание растворяется в липкой, чёрной пустоте.
Но, похоже, «он» вовсе не собирался останавливаться. После последнего, тяжёлого, звериного толчка он низко зарычал, судорожно выгнулся и наконец разрядился.
Тёплая тяжесть исчезла. А через мгновение Шуйгэн почувствовал, как пальцы — те самые, что только что царапали его кожу и ломали его тело, — вдруг мягко скользнули по его закрытым векам. Будто ожидали: вот сейчас он откроет глаза, посмотрит, увидит.
Но он не смел.
Тем временем «Дай Пэн» встал, подошёл к тем, кто лежал у стены, в грязи и крови — к двум телам, ещё недавно человеческим. Он опустился на одно колено, положил ладонь на холодный пол и начал бормотать.
Слова — чужие, непонятные, рваные, будто из другой эпохи, из другого мира. Гулким эхом они закручивались под потолком камеры, и казалось, воздух сам становится липким, тягучим.
Пол под ним медленно начал покрываться сетью трещин. Из щелей лениво поползли зелёные дымки — по две, по одной к каждому телу. Дым плавно вливался в их раскрытые рты и носы.
«Дай Пэн» прикусил палец, капля крови закапала в разверстые рты, алым пятном смешавшись с застывшими губами.
Едва он сделал прощальный взмах руками — те двое дрогнули. Один вскинул руки, медленно, с хрустом, развернул голову, вправляя шею обратно, словно фарфоровую куклу. Второй, морщась, стянул на груди рваную плоть, затягивая рану как старую одежду.
И вот оба медленно открыли глаза.
Оттуда светился тусклый, болотный, неживой зелёный свет.
⸻
Шуйгэн очнулся от мерзко-пронзительного свиста. За дверью кто-то выкрикивал команды, поднимал заключённых.
Где-то пять утра.
Он медленно разлепил веки. Первое, что он увидел — лицо Дай Пэна, спящего вполоборота, почти в обнимку, с мирным похрапыванием. Прозрачная струйка слюны текла по его щеке и тянулась к Шуйгэну, оставляя влажную дорожку на его собственном плече.
Тёплое дыхание жгло, как костёр.
Шуйгэн попробовал сдвинуться, но тут Дай Пэн недовольно замычал:
— У-у, дай поспать, чего ты…
И голос. Обычный, прежний, жалобно-ноющий. Ни намёка на вчерашнее звериное рычание.
Шуйгэн замер.
Что, всё? Кончилось? Опять человек?
Он осторожно, почти шёпотом:
— Дай Пэн?..
— Да что ж ты привязался-то! — Дай Пэн раскрыл глаза, ворчливо. И тут… увидел картину.
Голый торс Шуйгэна в нескольких сантиметрах от его лица. Сам он — без штанов. А где-то там… остатки липкой слизи, ясно дающие понять, что ночь была… насыщенной.
«А-а-а-а!» — истошный вопль разорвал тишину.
Дай Пэн заскулил, затрясло его всего. Очевидно, память у него оборвалась на том моменте, как его зажимали те двое. А сейчас всё выглядело так, будто Шуйгэн тоже “присоединился”.
В соплях и слезах он завыл:
— Ах ты, паскуда! Тварь! Я… я тебе клянусь, выйду отсюда — мой отец тебя в труху разотрёт! Понял?! Раздавит!
Шуйгэн только безмолвно смотрел на него, на эту жалкую, трясущуюся куклу… И думал:
Ты вообще понимаешь, с чем тут столкнулся?..
Шуйгэн попытался подняться. Тело, будто трактором перееханное, не слушалось совсем. Руки, ноги — ватные, дыхание хрипит. А напротив — Дай Пэн, который, словно в нём самом ничего особенного не произошло, теперь сам выглядел как невинная жертва. Сжался, зажав между ног руки, то грудь прикроет, то опять заныкает свою причиндалину. Глядя на эту сцену, Шуйгэну хотелось завыть от злости и бессилия.
— Да чтоб тебя… Ты что, ослеп? — прохрипел он. — Глаза протри, видишь, кто тут в каком состоянии?
Похоже, до Дай Пэна тоже наконец начало доходить. Его взгляд скользнул по Шуйгэну… и застыл. Достаточно было одного взгляда: ноги Шуйгэна распластаны, сведены судорогой, а в промежности — нечто, медленно стекающее, белесое с красным. Грудь и живот в синяках и ссадинах, тело всё в следах.
Сам же он… ну, кроме липкости и пары брызг крови — почти в порядке.
Настроение у наследника моментально изменилось. Он, сообразив, что не он тут главная “жертва”, облегчённо выдохнул, оглядел обстановку и… развеселился. Даже участливо похлопал Шуйгэна по щеке, глупо ухмыляясь:
— Эй… Два старших брата, я понял вас, пошутили, да? Шутка такая, ага. Спасибо, что меня хоть пожалели… ничего, ничего, отработаю! Я батю попрошу, он вам по хорошей сигаретке подгонит… ну, чтоб впредь как-нибудь покомфортнее было.
Шуйгэн мысленно выругался. Какой «батя»? Кому он это лепит? Он с трудом повернул голову… и понял, почему по коже побежали мурашки.
В углу, прямо напротив них, рядышком сидели. Дракон и его подручный. Сидели ровно, глаза пустые, неподвижные. Лицо мертвенно-белое, взгляд стеклянный.
А за окном — рассвет. Пора, когда нечисть обычно отступает.
Но эти двое сидели.
Смотрели прямо в него.
Улыбки как стёрло. В мозгу Шуйгэна пронеслось только одно:
Боги, вы там вообще на посту? Или уже давно смену сдали, и я тут в вашем аду один?
http://bllate.org/book/12430/1106686
