- ......
- Сынок, тебе плохо?
Со Джонгиль, вышедший в гостиную собираться на работу, заметил Хэйюна, свернувшегося калачиком на диване. На вопрос Хэйюн лишь слабо повернул голову.
Отец, в ярко-красной пижаме с розами (подарок его друга, мистера Кима, который сказал, что она «тёплая»), в последнее время всё больше выглядел стариком. В следующем году ему исполнялось семьдесят, так что это было закономерно, но всё же... Его лицо, гладкое и моложавое, казалось, принадлежало пятидесятилетнему, и каждый раз, когда такая одежда выдавала его настоящий возраст, Хэйюну становилось немного грустно. Он всё надеялся, что отец останется бодрым ещё долго.
- Господин музыкант Со Хэйюн, не угодно ли вам, чтобы этот ничтожный слуга сопроводил вас в больницу?
Когда Хэйюн лишь молча уставился на него, Джонгиль с наигранной серьёзностью подошёл, явно дурачась. Но в его тёплом взгляде читалась тревога. Хэйюн поймал его руку, потянувшуюся ко лбу, и принялся водить пальцами по морщинистой коже - такой контраст с его лицом.
- Температуры вроде нет... В чём дело? Это опять из-за того старого жиголо?
Джонгиль тоже кое-что понимал. С того дня, когда «тот тип», которого он собирался представить, не появился, настроение Хэйюна было на нуле. Как отец, он не мог не заметить.
Он фыркнул, с таким видом, будто готов был тут же переехать Чэ Бомджуна двадцатитонным грузовиком, если сын попросит. Хэйюн слабо покачал головой. Потянув отца за руку, он улёгся на диван, положив голову ему на колени. Джонгиль, растерянный и одновременно радостный от такой редкой ласки, позволил ему это.
Хэйюн уставился в окно, в то время как слова Бомджуна, сказанные несколько дней назад, эхом звучали в ушах. Как крик, разносящийся по глубокому ущелью.
«Ты стоишь на земле. Пока гравитация держит тебя - эти четыре истины тоже будут с тобой».
Он считал это бредом. Думал, Бомджун просто несёт чушь, чтобы заворожить его. Но почему эти слова не выходили из головы? Почему? Даже если половине из них нельзя верить...
- Пап.
- А? Что-то беспокоит? Опять за границу собрался? Если что - скажи заранее. У меня тут дел невпроворот.
- Как сильно ты меня любишь?
Неожиданный вопрос заставил Джонгиля округлить глаза, затем мягко улыбнуться. Видя сына, неожиданно показавшего слабость, он ответил с нежностью. Если речь заходила о любви к детям - он мог говорить трое суток без перерыва.
- В тот момент, когда твоя мать родила тебя... Я дал себе слово. Если я буду жить счастливо и однажды настанет момент, требующий выбора... Я без колебаний отдам жизнь за тебя и неё.
Хэйюн отчётливо помнил, как отец, узнав, что у матери лейкоз, тут же бросил курить и пить, начал заниматься спортом, чтобы стать донором костного мозга.
Сама по себе трансплантация костного мозга не была слишком сложной процедурой, если совпадала совместимость, но и лёгкой её не назвать. И всё же его отец сделал это без тени сомнения.
Возможно, если бы можно было, Со Джонгиль отдал бы жизнь за нее. Хэйюн знал это. Даже спустя двадцать лет после её смерти отец каждый день смотрел на её фотографию, живя в одиночестве. Как сын, он не мог не понимать его чувств.
- Не понимаешь? Хм, скажу иначе.
- Можно сказать иначе?
«Разве бывает выражение любви сильнее, чем «отдать жизнь»?» Хэйюн, погружённый в мысли, удивлённо поднял голову. Джонгиль усмехнулся:
- В новостях говорят, что скоро благодаря искусственной матке даже мужчины смогут рожать. Если вдруг тебе понадобится пересадка плаценты с подходящим геномом, я готов...
- Что за бред?!
- Какой бред? Хватит ноты читать, иногда новости смотри. Это не какое-то далёкое будущее. Уже происходит!
- Да ладно!
- Если хочешь братика или сестричку - просто скажи, сынок. Я всё устрою.
Он самодовольно потрогал свой округлившийся с возрастом живот. Хэйюн, испуганно отстраняясь от выпирающего живота, в итоге не сдержал смеха.
Это был абсурд, но даже то, что его мачо-отец говорил такое, доказывало: его любовь искреннее некуда.
Тёплое чувство разливалось в груди. Хэйюн тихо улыбался, принимая эту нежность. Пижама из шёлка, которая раньше казалась ему безвкусной, была невероятно мягкой и тёплой - будто согревала и душу.
Отец гладил его по голове, как в детстве, и на душе стало спокойно. Казалось, все тревоги последних дней растворились без следа.
- Если что-то случится - говори. Всё будет хорошо.
- ...Ты правда думаешь, что я музыкант не хуже мамы?
Слова, спрятанные глубоко внутри, неожиданно вырвались наружу. Было неловко и стыдно, но больше не хотелось прятаться.
Возможно... он уже знал, какой ответ получит.
- Ты бывал в моей компании?
- Нет. А зачем?
- В холле у меня играет «Приветствие любви», которое ты исполнял на виолончели в семь лет. Не знал?
- ...Что?
Хэйюн в шоке приподнялся.
Когда это вообще было? Он учился на виолончели так давно, что качество записи, должно быть, ужасное. Хотя дело не в качестве. А в исполнении? Это же невозможно слушать! И он ставил это другим людям?!
- Зачем ты так сделал?!
Джонгиль пожал плечами, глядя на его потрясение.
- Хорошая музыка должна звучать. А в обеденный перерыв играет твой Концерт №8 с финала первого конкурса. А после работы...
- Пап!
Зачем ему это слушать в компании?! Джонгиль усмехнулся, дразня его. Он шлёпнул Хэйюна по руке.
- Ты играл так хорошо, что я не мог перестать слушать.
- Да ладно...
- Хорошо играл.
- ......
- Если бы играл плохо - не стал бы слушать. Даже если ты мой сын. Ты же не знал, что когда ты начал учиться на скрипке, я не хотел возвращаться домой? Каждый вечер ты сажал меня перед собой и играл - какой же это был кошмар... Три месяца мне потом снились кошмары.
Хэйюн, слушавший с открытым ртом, вдруг скривился и ударил отца по руке. Он помнил, как тот хлопал и хвалил его, даже когда он фальшивил. Тогда Хэйюн, не зная, кто такой Паганини, считал себя гением, достойным преемником. А оказывается, отец просто притворялся? Предательство.
- Врун...
Джонгиль рассмеялся. Долго дразнил его с довольным видом, потом улыбнулся с нежностью - гордясь взрослым сыном.
- Вот что значит любовь дороже жизни.
- ......
- Мне на работу. Пойдёшь? Можешь сыграть «Песню для работы» в холле.
- Да ну тебя...
Он отверг предложение «живого выступления». Джонгиль, смеясь, встал, обнял сына и ушёл пить сок.
Хэйюн смотрел ему вслед, затем поднялся. Сегодня у него репетиция квинтета.
* * *
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, маэстро! Хорошо отдохнул?
Когда Хэйюн вошёл в репетиционную комнату, Пак Гивон сияющей улыбкой встретил его. Каждый раз поражало, насколько этот человек был светлым. Хэйюн слабо улыбнулся в ответ - его солнечная энергия даже тяжёлое сердце делала легче.
- Здравствуй. Да, спасибо. И тебе спасибо за помощь тогда.
После ссоры с Чэ Бомджуном в субботу и весь воскресный день настроение Хэйюна было ужасным. Он стиснул зубы и доиграл концерт, чтобы доказать свою ценность, но, выходя из зала, выглядел настолько измождённым, что Гивон решил: он болел все два дня рождественских выступлений.
- Но хорошо, что это не грипп. Сейчас же эпидемия, говорят?
Гивон болтал о пустяках, поднимая разные темы. Пока Хэйюн поддерживал лёгкий разговор, постепенно расслабляясь, дверь открылась - вошли дирижёр и концертмейстер.
- Все хорошо отдохнули?
Взгляд Хэйюна встретился с дирижёром. Впервые с того дня, когда он заявил о желании уйти. Хэйюн сжал губы, слегка кивнул. К счастью, тот не стал ничего добавлять.
Они репетировали шесть произведений, включая «Форель» Шуберта. Всё шло гладко - никто не халтурил, так что все старались изо всех сил. Репетиции всегда проходили серьёзно.
Хэйюн думал, сегодня будет так же - тихо позанимаются и разойдутся. Но неожиданный гость прервал их, подарив небольшой перерыв.
- Маэстро!
Как раз после пятой пьесы, когда собирались переходить к следующей, дверь распахнулась - и внутрь просунулась маленькая головка. Музыканты обернулись на звук, вскочили с мест. Хэйюн тоже растерянно опустил смычок.
- Маэстро Джин, вы здесь?
Дирижёр улыбнулся, встречая нежданного визитёра - это была Джин Сурён, без предупреждения пришедшая в театр «Сусон». По плану она должна была присоединиться к репетициям только на следующей неделе, поэтому её внезапное появление удивило и обрадовало всех.
Ростом чуть больше 170 см, но с маленьким лицом она казалась такой же стройной и высокой, как Хэйюн. С бледным лицом и круглыми румяными щеками, Джин Сурён вошла и вежливо поклонилась.
- Здравствуйте, я Джин Сурён.
- Здравствуйте! Для нас честь, маэстро.
- Маэстро Джин, вы уже встречали маэстро Пак Ён Уна? Наш концертмейстер, играет первую скрипку в квинтете.
Короткие приветствия, и дирижёр начал представлять участников: концертмейстера, альт, виолончель и... контрабас.
Хэйюн впервые видел такого известного пианиста вживую. Напряжённо вытянув руку, когда подошла его очередь, он представился:
- Здравствуйте, маэстро. Я Со Хэйюн.
- Джин Сурён. Вы, наверное, меня не помните?
- ...?
В момент рукопожатия Сурён неожиданно моргнула и выдала загадочную фразу. «Не помню?» Хэйюн уставился на неё в недоумении, а та лишь смущённо улыбнулась, будто ожидала такой реакции.
- Я стояла за дверью, решая, когда войти, и вдруг услышала что-то знакомое. Подумала - и вспомнила! Вы же играли на выпускном концерте в Манхэттене, да? Я там была. Теперь, увидев лицо, точно уверена!
- ...Правда?
Тот концерт, как и большинство выпускных, прошёл почти без зрителей. Удивительное совпадение, что среди них оказалась Джин Сурён.
Но Хэйюн не верил, что та вслушивалась в его игру. Да и слова про «знакомый звук» казались пустой вежливостью. Даже с тонким слухом пианисту сложно выделить тембр контрабаса среди общего звучания. Тем более тогда Сурён было всего лет 14.
Скорее, она просто узнала его лицо. «Наверное, просто любезность», - успокоил себя Хэйюн, гася вспыхнувшую надежду.
- Вы же играли Кусевицкого, верно?
- ...Да, верно.
Но Сурён знала даже это.
- Это было впечатляюще. Поэтому запомнилось. Точно... Кусевицкий, третий концерт.
Она правда помнит? Ошеломлённый Хэйюн кивнул. Сурён задумчиво пробормотала название, затем неожиданно сделала шаг вперёд.
Она села на освободившийся стул, положила руки на клавиши и устремил взгляд на Со Хэйюна. Затем, встретившись с ним глазами, Сурён начала играть - вступление к Третьему концерту для контрабаса Кусевицкого.
Выпускной концерт был семь лет назад. То, что она не только помнила произведение, но и могла его сыграть, потрясло Хэйюна. Такого человека он встречал впервые. Даже в Манхэттенской консерватории не было столь одарённых. Даже дирижёр, видавший многое, смотрел с изумлением.
Прирождённый пианист, исполнитель, музыкант. Хэйюн чувствовал, будто между ним и Сурён за фортепиано пролегла чёткая граница.
Но времени осознавать эту пропасть не было. Сурён повторяла один и тот же отрывок - будто предлагала сыграть вместе.
- Маэстро Со.
Взгляды всех музыкантов устремились к Хэйюну. Они ждали, затаив дыхание.
Нет... Ему хотелось отступить - ситуация была неловкой до дрожи. Хэйюн сжал пальцы.
- Маэстро, всего разок.
Уловив его колебания, Сурён опустила уголки глаз и улыбнулась, подняв указательный палец. «Всего один раз» - её выражение лица было почти умоляющим. Но Хэйюн не мог взять смычок.
Его выпускной концерт состоялся после провала в первом туре последнего конкурса. Настроение было ужасным, его игра - нестабильной, как никогда. В те дни он едва не разбил контрабас. И теперь мысль, что Сурён помнит тот концерт, казалась насмешкой.
- ...Простите. Я не играл Кусевицкого с тех пор и уже не помню.
- Ох.
Хэйюн с трудом выдавил отговорку. Сурён, явно разочарованная, надула губы и продолжила играть одна. Концерт для контрабаса на фортепиано - и без нот, с идеальной аранжировкой.
Хэйюн съёжился, чувствуя себя подавленным. «Таким, как она, стоит заниматься музыкой. А мне здесь не место.» Горькая мысль настойчиво лезла в голову.
Однако Джин Сурён, закончив соло Кусевицкого, быстро стряхнула с себя уныние. Размяв запястья и взглянув на часы, она окинула музыкантов взглядом:
- У меня запись, так что скоро надо бежать, но один разок успеем. Репетиций много не бывает. Хотя это и нарушает протокол...
Она виновато высунула язык, оборвав фразу. Действительно, Сурён была в худи и джинсах - разительный контраст с формальными нарядами оркестрантов. Но, как она сказала, репетиций действительно много не бывает.
Когда музыканты кивнули, по взгляду Сурён начали Второй фортепианный квинтет Дворжака, первую часть.
Это была их первая репетиция не с приглашённым пианистом, а с Джин Сурён. И ее свободная, мощная игра, техника и экспрессия сливались с ансамблем так, будто они репетировали вместе десятки раз.
Всё это время Хэйюн испытывал восхищение и отчаяние. Хотя инструменты разные, он завидовал этой юной пианистке, достигшей уровня, о котором сам мечтал. И осознавал: ему никогда не подняться так высоко.
Но даже в грусти было что-то привычное, что помогало терпеть. «Такое я уже проходил...»
Спрятав чувства, Хэйюн водил смычком. Хотя бы чтобы насладиться этим уникальным моментом.
- Вау, здорово!
- Прекрасно! Тембры идеально сочетаются.
Как только закончили, посыпались похвалы от Пак Гивона и дирижёра. Хэйюн кивнул, скрывая тяжесть в груди. Независимо от его мастерства, ансамбль звучал потрясающе. Игра Сурён была волшебной, а опытные концертмейстер и альтист компенсировали его с Гивоном недостатки, создавая баланс.
Всё странно хорошо сочеталось, гармонировало. Но среди этих комплиментов Сурён вдруг посмотрела на Хэйюна и широко улыбнулась:
- Все великолепны! Особенно контрабас. Такой уверенный - чувствуется мощная основа!
- ...Спасибо.
Взгляды снова устремились к нему. Колючие, неудобные. Хэйюн смущённо опустил голову.
«За что она так ко мне цепляется?» Ситуация, когда внимание сосредоточено на нём, была невыносима. Сурён словно нарочно его выделяла.
- Эм, ну...
Когда неловкое молчание Хэйюна снова прервало возможный диалог, даже Сурён заметила дискомфорт. Нахмурив нос, она с сожалением улыбнулась, затем вдруг вскочила:
- Ладно, мне на запись! До следующей недели!
- До встречи.
Сурён исчезла, помахав рукой. Хэйюн попрощался, скрывая тошнотворное волнение, и сел на место. Ног под собой не чувствовал. Будто заперся в темноте.
- Все хорошо поработали. Увидимся на следующей неделе.
Время шло, репетиция подошла к концу, и дирижёр попрощался с музыкантами. Ким Гон У, главный дирижёр и художественный руководитель, со следующей недели будет присутствовать на репетициях уже в качестве руководителя.
До сих пор они сосредотачивались на технике, но с пятницы и на оставшиеся три репетиции акцент сместится на интерпретацию произведений вместе с Джин Сурён и дирижёром.
Так что по-настоящему работа начнётся только на следующей неделе. «Будет ли Сурён смотреть на меня так же, как сегодня?» Напряжение нарастало, и Хэйюн оставался сидеть, пока остальные собирались. Он планировал ещё немного позаниматься.
- Я пойду! До встречи!
Пак Гивон, у которого было назначено дело, поклонился и помахал рукой. Хэйюн ответил, попрощался с остальными и снова взял смычок. После долгой репетиции канифоль почти закончилась. Он протёр корпус контрабаса сухой тканью, достал почти стёртый кусочек канифоли и нанёс её на смычок. В этот момент дирижёр, собравший ноты и вещи, уже собирался выйти, но вдруг остановился и обернулся.
- Маэстро Со.
- Да.
Он поднялся, чтобы попрощаться, но в ответ не последовало ни слова. В замешательстве Хэйюн поднял глаза и увидел, что дирижёр приближается.
- ...Вы хотели что-то сказать?
- Когда мы встречались, я говорил, что вы пожалеете о своём решении уйти после репетиции с Сурён. Я был прав, не так ли?
Хэйюн заморгал, ошеломлённый вопросом. Теперь он вспомнил: дирижёр действительно сказал это, когда Хэйюн пришёл заявить об уходе. После прослушивания он заметил, что их с Сурён игра будет хорошо сочетаться, и тогда Хэйюн пожалеет о своих словах.
- ...Я не уверен.
Ответив честно, Хэйюн увидел, как дирижёр в недоумении склонил голову - видимо, не ожидал такого.
Хэйюн опустил взгляд. «Почему он так думает?» Хотя он знал ответ. «Из-за Чэ Бомджуна...»
От мысли, что дирижёр оценивает его ложно, на сердце снова появилась ссадина. Сглотнув обиду, Хэйюн закусил губу, но в конце концов выдохнул:
- Просто маэстро Джин играла восхитительно, и концертмейстер тоже прекрасно справился... Я же особо ничего не...
- Я заметил ещё в прошлый раз: вы уверенно играете, но не уверены в своей игре.
- ...?
Тон был твёрдым. Хэйюн поднял глаза и увидел строгое лицо дирижёра. Такого выражения он ещё не видел - и от этого съёжился, будто ожидая выговора. Дирижёр, наблюдая за его реакцией, потрогал свою щёку, затем снял очки, протёр их и тихо сказал:
- Хорошая игра важна, но уверенность в ней - не менее. Даже идеальное исполнение теряет силу, если музыкант сжат. Люди перестают слышать и начинают видеть. Они видят склонённую голову, а не слушают вашу музыку.
Его тон был вежливым, но в нём чувствовался мягкий укор. Однако перед этими словами об «уверенности» Хэйюн стал ещё меньше.
Он не заслуживал её.
- Публика слушает не только ушами. Она наблюдает за музыкантами, создающими красоту. Так что вам стоит поработать над этим. Объективно сегодняшнее исполнение было безупречным.
Голос дирижёра звучал удовлетворённо. Но Хэйюн не чувствовал искренности. Он не хотел знать, как звучал он - этот лишний пазл в квинтете.
Однако Хэйюну стало интересно, насколько глубока его удовлетворенность. То ли он доволен, потому что результат оказался лучше ожидаемого? Если так, то какую бы оценку он получил, не будь Чэ Бомджуна?
С чувством, будто у него внутри всё оборвалось, Хэйюн опустил смычок и глубоко вздохнул. Затем поднял голову и, встретившись взглядом с дирижёром, спросил:
- Маэстро, если бы меня не рекомендовал заместитель директора… вы бы всё равно остались довольны сегодняшним выступлением?
- ……
Дирижёр ненадолго замолчал. Его обычно прямые брови слегка изогнулись, и, нахмурившись, он чётко встретился глазами с Со Хэйюном. В ответ напряжённо ждавшему музыканту прозвучал неожиданный ответ:
- Вы что-то не так поняли. В квинтет вас рекомендовал не временный директор, а концертмейстер Пак Ён Ун.
- …Что?
- Не знаю, почему вы так подумали… Первый контрабасист отказался от участия в квинтете из-за графика, и когда я размышлял, не заменить ли его вторым скрипачом, мастер Пак предложил вашу кандидатуру.
В классическом струнном квинтете (помимо фортепиано) стандартный состав - две скрипки, альт и виолончель. Контрабас, вошедший в обиход лишь к середине XVIII века (значительно позже других инструментов), редко включался в партитуры квартетов или квинтетов. Большинство современных произведений с его участием - это переработанные аранжировки.
Если бы первый контрабасист отказался, можно было просто добавить вторую скрипку - и аранжировка, и репетиции прошли бы куда проще. Но концертмейстер, несмотря на все неудобства, настоял на его кандидатуре. В это было трудно поверить.
Мысли будто застыли, отказываясь двигаться дальше. «Тот ли это концертмейстер, которого я знаю?» Растерянный Хэйюн невольно переспросил:
- Первый… скрипач… Мастер Пак рекомендовал меня? Не заместитель директора?
- Именно. Поэтому на прослушивании он присутствовал лично.
Только сейчас воспоминания пронеслись перед глазами, словно панорама. Дирижёр и концертмейстер, сидевшие в зале во время его прослушивания. Хэйюн думал, что мастер Пак был там просто как участник квинтета… но оказалось, всё не так.
В тот же миг в голове всплыли слова заместителя дирижёра, которые когда-то ранили его и разбили на осколки.
«Эй, ты правда думаешь, музыканты не догадываются? Что они просто не знают, как ты продался заместителю директора, чтобы пролезть в квинтет?»
«Ты продал свою задницу, чтобы получить место!»
«Отрицаешь? Да он просто играет с тобой! Взял тебя, чтобы попробовать твою дырочку, глядя на твою мордашку. А теперь вызвал Джин Сурён в квинтет, чтобы посмотреть, как ты раздвинешь ноги!»
«В любом случае, поздравляю! Этот мини-концерт - самый яркий момент твоей жизни, Со Хэйюн, ведь ты купил его, продав свою драгоценную задницу!»
«Так что же это было? Что вообще происходило?..»
Реальность, ранившая его, расплывалась, и Хэйюн, погружённый в хаос, опустил взгляд. Он не знал, кому верить.
«Моё участие в твоём найме ограничилось лишь моментом, когда я, прослушав слепое прослушивание, решил взять тебя в оркестр. После этого я ни во что не вмешивался.»
«Ты попал в квинтет сам. Своей игрой.»
Тёплый шёпот в памяти. И словно в подтверждение этих слов, дирижёр перед ним произнёс:
- Если бы не рекомендация мастера Пака, а мой личный выбор - я был бы ещё более доволен сегодняшним выступлением. Мне лишь жаль, что не открыл вас раньше.
- Правда?..
- В день основного концерта у вас не останется времени для сомнений. Это будет настолько безупречное выступление, что сложно поверить, будто оно всего лишь мини-концерт. Никого не будет недоставать. Так что обретите уверенность.
Тяжёлая рука дирижёра легла на его поникшие плечи. Он похлопал Хэйюна несколько раз и ушёл. Хэйюн остался сидеть в кресле, обхватив массивный контрабас.
Сердце болезненно колотилось.
Заместитель дирижёра или дирижёр - кто-то из них лгал. Но мысль о том, что это дирижёр, даже не приходила ему в голову. Он не знал его хорошо, но чувствовал это. По тому, как тот вёл себя с ним, с оркестром - с бесконечной серьёзностью и преданностью.
До этого момента Хэйюн думал, что Чэ Бомджун обладает такой властью в оркестре, что даже дирижёр не смог отказать его протекции. Всё из-за слов заместителя дирижёра.
«Многие люди прошли через руки Чэ Бомджуна, и все они в итоге покинули оркестр» - потому Хэйюн был уверен, что и с ним поступили так же. Он думал, что его просто обманули.
Но после слов дирижера в голове закралась мысль: а что, если это не так? Главным аргументом в пользу этой догадки стало имя концертмейстера Пак Ён Уна, возникшее в разговоре о составе квинтета.
Первый скрипач. Концертмейстер оркестра «Сусон». Его старший товарищ по Манхэттенской консерватории. Тот самый человек, что однажды бросил ему в лицо: «Не позорь имя нашей школы» - и при этом никогда не участвовал в оркестровых интригах.
Если бы Хэйюна попросили назвать двух людей в оркестре, которые ненавидят его больше всего, концертмейстер точно вошел бы в их число. Слишком болезненным оказалось то, что тот сказал ему в первый день репетиций.
И теперь выходит, что именно он рекомендовал его?.. Что может быть одновременно столь невероятным - и столь же неопровержимым?
Дирижёр прекрасно знал характер концертмейстера - тот не бросал слов на ветер. Если бы Хэйюн действительно попал в квинтет по протекции Чэ Бомджуна, а дирижёр лгал, чтобы скрыть это, зачем ему упоминать имя Пак Ён Уна? Ведь если Хэйюн пойдет к нему, концертмейстер без колебаний раскроет правду. Значит, дирижёр не солгал.
…Нет.
Слишком рано делать выводы. Хэйюн сжал губы, пытаясь остудить пылающее сердце. Он редко интересовался другими, поэтому знал о концертмейстере лишь поверхностно - где тот бывает, с кем общается, оставалось для него загадкой.
А вдруг концертмейстер тоже был одним из тех, кто хотел урвать свою выгоду от связей с заместителем директора? Хэйюн позволил недоверию завладеть своими мыслями. Но в глубине души всё ещё теплилось желание верить - и эта слабая, несгибаемая опора не давала ему рухнуть.
Если, как сказал дирижёр, всё это он добился сам - значит, в нём ещё есть потенциал. Крошечная, но надежда.
- ……
Это до смешного жалко…
Но он действительно не может отпустить.
Ещё несколько минут назад Хэйюн считал, что проверять правдивость слов Чэ Бомджуна бессмысленно. Но теперь в нём бушевало нечто сильнее логики - неудержимое, жгучее желание узнать.
«…Видимо, я действительно безнадёжен.»
Он мысленно перебирал слова, которые прокручивал в голове сотни, тысячи раз. Затем поднялся с места и начал торопливо собирать вещи. Аккуратно уложив смычок в мягкий чехол, застегнул молнию и закинул за спину. Но вместо того, чтобы направиться к парковке, Хэйюн поднялся на верхний этаж.
Он знал, что после репетиций концертмейстер обычно задерживался где-то в главном зале и уходил домой позже остальных. Не раз сталкивался с ним, задерживаясь после совместных репетиций или занимаясь допоздна в одиночку.
С контрабасом за спиной Хэйюн бродил по зданию в поисках концертмейстера. Но его не было ни в личной репетиционной комнате возле офиса, ни в нотном архиве, ни в хранилище инструментов.
Может, сегодня он ушёл раньше? Хэйюн уже готов был смириться с разочарованием, как вдруг…
Дверь распахнулась, и в коридоре появились концертмейстер и Хон Хекён. Ирония судьбы - именно те двое, с кем ему сейчас нужно было поговорить.
- Да, тогда на следующей неделе… О, маэстро! Здравствуйте!
Услышав возглас Хекён, концертмейстер обернулся. С скрипичным футляром за плечом, он выглядел точно так же, как всегда.
Нервное, чуткое, дотошное лицо. Поправив очки, он кивнул Хэйюну в ответ на поклон. Взгляд его был таким же, как в тот день, когда он бросил Хэйюну: «Не позорь имя Манхэттенской школы».
Сжавшись внутри от тревоги, Хэйюн поклонился, но концертмейстер тут же развернулся, словно не имея ни малейшего желания с ним разговаривать. Однако Хэйюну нужно было спросить. Удостовериться, правда ли это он рекомендовал его в квинтет.
- Маэстро, счастливого пути! А вы, маэстро, зачем пришли? Заходите!
Хекён широко распахнула дверь, приглашая войти, в то время как концертмейстер удалялся.
- …Я зайду позже.
Бросив взгляд на обоих, Хэйюн извиняюще кивнул девушке и бросился к лестнице. Сейчас важнее было другое.
- Маэстро, подождите!
Он догнал его уже на первом этаже. Тот замер на месте, услышав зов, затем резко обернулся и, едва расстояние между ними сократилось, тут же заговорил. Словно ждал этого момента - нетерпеливо, почти торопливо.
- Говорят, вы собираетесь выйти из квинтета? Только идиот упустил бы такой шанс.
- …Что?
Неожиданные слова заставили Хэйюна растерянно округлить глаза. Видимо, дирижёр уже сообщил концертмейстеру о его намерении. Но дальнейшая реплика… Было непонятно, сердится он или даёт совет.
Но даже под его растерянным взглядом тот не добавил ни слова. Лишь молча дал понять: если больше не о чем говорить, он уходит.
- Маэстро, я...
Заговорить первым было невероятно трудно. С такими людьми, как он, общаться сложнее, чем с теми, кто открыто презирает. С теми, кто верит, что выпускник Манхэттенской школы обязан быть лучшим. Кто ждёт от него чего-то...
Но если оставить сомнения неразрешенными, к выступлению он не сможет очистить разум. Не хотелось выходить на одну сцену с Джин Сурён, обуреваемый хаосом и горечью. На Рождестве он кое-как продержался, но кто гарантирует, что в этот раз не ошибётся? Нужно было определиться: либо доказать, что Чэ Бомджун лгал, либо осознать, что этот шанс действительно был заслуженным, и постараться его не упустить.
Правда была в шаге от него. Хэйюн сглотнул сухую слюну и продолжил:
- Я слышал, что вы рекомендовали меня в квинтет. Это правда?
Концертмейстер не колебался ни секунды.
- Правда. В чём проблема?
От его решительного ответа сердце ёкнуло. В груди вспыхнула надежда - что, если он действительно заслужил этот шанс? Пальцы Хэйюна непроизвольно сжались. Но спешить с выводами было рано. Вдруг и этот человек...
Он не стал подавлять поднимающееся недоверие. Лишь для того, чтобы развеять терзавшие его сомнения, открыл рот:
- Вы рекомендовали меня... только из-за моей игры?
Голос дрогнул в конце.
Тот криво усмехнулся, словно вопрос показался ему абсурдным. Увидев напряжённое выражение лица Хэйюна, он нахмурился, явно раздражённо, и слегка склонил голову набок.
- А что, вы думаете, я рекомендовал вас только потому, что вы выпускник Манхэттена? Я что, по-вашему, настолько никчёмный человек? Вы вообще понимаете, что такое квинтет?
В его словах чувствовалась задетое самолюбие. И что важнее - он даже не упомянул заместителя директора. И в этот момент Хэйюн ощутил, как мир вокруг него снова рушится.
Мир, созданный чьей-то злонамеренной ложью. Мир, который теперь терял силу и рассыпался под весом свидетельств дирижёра и концертмейстера.
- Как концертмейстер, я рекомендовал вас, исходя из уровня игры оркестрантов. И маэстро Ким, прослушав вас, также решил, что вы подходите для квинтета. Как я могу доказать, что никакие внешние факторы на это не повлияли?
- Нет, я просто...
- Похоже, вы хотите подтверждения, что заняли это место благодаря таланту. Но приставать ко мне с расспросами - не выход. Выпускников Манхэттенской школы пруд пруди, вы думаете, я стал бы вас проталкивать только из-за этого? Что мне с этого?
Концертмейстер явно разозлился. Ему неприятно, что кто-то усомнился в его профессиональном суждении.
Его резкий тон протрезвил Хэйюна. Только сейчас он осознал, как глупо поступил. Если бы кто-то подслушал этот разговор, это могло бы обернуться ещё большими проблемами. Он едва не подставил и концертмейстера, и дирижёра. Смущённо опустив голову, Хэйюн извинился:
- Простите, маэстро. Я... был недальновиден.
Концертмейстер цокнул языком, глядя на его поклон. Лицо Хэйюна пылало. Его эмоции метались между раем и адом - стыд смешивался со странным щемящим чувством где-то глубоко внутри. Ведь тот, кого он считал своим ненавистником, только что признал его мастерство.
Концертмейстер тяжело вздохнул, но на этот раз в его жесте не было прежней агрессии.
- Если больше не о чем говорить, я пойду. Маэстро Со, не обращайте внимания на сплетни. Держитесь своего пути. Слушая ерунду, вы только вредите себе.
Неясно, было ли это упрёком или советом, но с этими словами он ушёл. А Хэйюн сделал ещё один шаг к правде.
Оставшись один, он мысленно собрал разрозненные кусочки пазла. Концертмейстер, похоже, не был в неведении насчёт действий заместителя дирижёра. Но если он называл это «ерундой»...
В памяти всплыло обиженное лицо Чэ Бомджуна. И то, как он, даже будучи в гневе, так и не раскрыл всей правды, словно пытаясь защитить его.
«Что же я наделал?»
Глаза Хэйюна наполнились влагой. С трудом сдерживая слёзы, он опустил взгляд на пол, затем медленно зашагал обратно. Поднявшись по лестнице, он направился в офис, где его ждала Хон Хекён.
- О, маэстро! Вы пришли! Кофе? Или, может, зелёный чай? Сейчас холодно, давайте что-нибудь тёплое.
Он попросил кофе, глядя на её радушную улыбку. Поставив контрабас на подставку, Хэйюн сел на указанное место и взял в руки телефон.
Открыв переписку с Чэ Бомджуном, блокировку он снял пару дней назад, он снова увидел сообщения, отправленные после их разрыва связи. Он перечитывал их уже много раз.
Мистер: «Хэйюн, ты не так всё понял. Я могу объяснить. Пожалуйста, ответь на звонок.» 21:38
«Не так понял. Объяснить.»
Неужели всё это действительно было недоразумением? Хэйюн вспомнил Чэ Бомджуна, пришедшего к нему в дом отца. В тот последний шанс, который он ему дал, Бомджун так и не сказал ни слова в своё оправдание. Лишь твердил, что скучал, прежде чем их губы слились в поцелуе. Позже, когда Хэйюн взорвался, тот всё же попытался объясниться, но ни разу не попросил поверить в его невиновность. Бомджун лишь беспокоился о нём, желая, чтобы Хэйюн сам поверил в свой талант...
- Держите. Сегодня правда холодно, да? Ах, утром вообще не хотелось вставать...
Хон Хекён поставила перед ним дымящуюся кружку с кофе, улыбаясь. Хэйюн ответил лёгкой улыбкой и перешёл к главному.
- Я хотел кое-что уточнить... насчёт заместителя директора.
- О?
Едва он произнёс эти слова, Хекён заметно вздрогнула. Уловив его вопросительный взгляд, она тут же отрицательно замотала головой. Хэйюн продолжил:
- Я слышал, что именно он проводил слепое прослушивание, когда я поступал в оркестр. Это правда?
Он хотел знать начало своей истории с Чэ Бомджуном.
Была ли их встреча в клубе действительно первой? Или Бомджун знал о его существовании и раньше?
На этот вопрос Хекён добродушно улыбнулась и кивнула.
- А, точно. Кажется, я уже упоминала - директор обычно занят, так что заместитель директора берёт на себя важные вопросы. У нас ведь частный оркестр, так что...
В её словах сквозило намёком, что дела здесь решаются неформально. Это он понимал. Частный оркестр, в отличие от государственного или корпоративного, не мог работать с той же степенью прозрачности.
Но Хэйюна интересовало другое: действительно ли то прослушивание было слепым, и кто на самом деле отбирал его кандидатуру.
- Тогда не подскажете, проверял ли заместитель директора мои документы во время слепого прослушивания?.. Если можно, скажите честно. Возможно, вопрос странный, но для меня это очень важно.
- Ой, да что вы! Кадровые вопросы должны быть прозрачными. На такое я всегда отвечаю правду, кто бы ни спросил.
Хекён махнула рукой, успокаивая Хэйюна. Хорошо, что она не увидела в этом ничего странного. Отхлебнув чай, она украдкой взглянула на него. Поймав его взгляд, загадочно улыбнулась и тихим голосом начала объяснять процедуру отбора:
- В других оркестрах обычно принимают документы и проводят собеседование, но у нас уже года два как решение принимают только на основе игры. После изменений в правилах мы перешли на слепые прослушивания. Процесс такой: сначала объявляем набор, принимаем заявки в течение определённого срока. Присланные записи на первом этапе слушаем я, начальник отдела - отсеиваю кандидатов. Оставляю до пяти человек, и тогда уже приходит директор... то есть заместитель директора, чтобы провести прослушивание.
Объяснение Хекён было простым: заместитель директора слушал игру и утверждал финалистов, а затем проверял документы. Но поскольку всё происходило в офисе, оставалось неясным - видел ли Чэ Бомджун его документы до или после прослушивания. А для Хэйюна это был ключевой вопрос.
Даже сидя, он чувствовал, будто земля уходит из-под ног. С трудом подавив подступающую тошноту, он спросил:
- Значит, заместитель директора мог увидеть мои документы заранее?
- М-м, ну... теоретически, да. Но он не из тех, кто смотрит на образование и всё такое... Секунду, я вам лучше покажу.
Хекён, до этого слегка защищавшая Бомджуна, вдруг встала и направилась в угол кабинета. Покопавшись в книжном шкафу, она достала одну из папок, вытащила стопку бумаг и вернулась к столу.
- Вот так выглядела ваша заявка, - протянула она Хэйюну документы. - Но заместитель директора вряд ли её видел. Он вообще не проверяет бумаги. Серьёзно, это не пустые слова.
- А...
Взгляд Хэйюна застыл на листе.
Со Хэйюн. Контрабас.
Под именем и инструментом значились только Манхэттенская школа и список оркестров, в которых он играл последние семь лет.
Он точно помнил, что при подаче заявки требовалось фото, и он даже срочно делал новый снимок... Ошеломлённо проводя пальцем по своему имени, он спросил:
- А фото? Я его загружал, но его здесь нет...
- А? Ах, да. Несколько лет назад у нашего фонда и всей корпоративной группы DG появились правила против дискриминации. Фото, возраст, пол - всё это не указывается. У нас нет своей формы заявки, но когда кадры оформляют документы, они всё это убирают. Я, заместитель директора и другие, кто участвует в первом отборе, не знаем о кандидатах ничего, кроме образования и опыта работы.
Прислушавшись к её словам, Хэйюн убедился - так и было. В только что просмотренных документах не было ни его возраста, ни пола, ни адреса.
Осознав это, Хэйюн стиснул зубы. Скулы резко обозначились, а и без того бледное лицо окончательно лишилось румянца.
Слова заместителя дирижёра с самого начала были ложью. Всё, что он вылил на Хэйюна, оказалось вымыслом. Домыслы, притянутые за уши, - лишь потому, что он не мог смириться, что Хэйюн играет лучше. Злобная, ядовитая ложь.
Роль Чэ Бомджуна в этом была ничтожной.
Он всего лишь скрыл, что был временным заместителем директора, не желая, чтобы Хэйюн возвёл между ними стену. А заместитель дирижёра раздул этот маленький обман до небес, используя его как оружие. Называл его шлюхой, обвинял в том, что продал себя, унижал и высмеивал.
Горечь заполнила рот. Его обманули - и так легко. Из-за этого ничтожества он ранил человека, который до последнего думал только о нём.
Грудь ныла. Он готов был застонать от собственной глупости.
- Хах...
Услышав его тяжёлый вздох, Хекён украдкой посмотрела на него, допивая чай. Затем, не сдержав любопытства, спросила:
- Но зачем вам это?
Вопрос закономерный. Почему рядовой музыкант вдруг интересуется деталями приёма на работу?
Хэйюн резко поднял голову, уставившись на неё. Её чистое, открытое лицо выражало лишь искреннее любопытство.
Ни малейшего намёка на напряжение, будто она лжёт по чьей-то просьбе.
Нет, пора прекратить эти подозрения. Чэ Бомджун не был таким человеком.
Его уязвлённое самолюбие мешало видеть очевидное, но он давно знал - Бомджун не из тех, кто манипулирует другими. Он понял это ещё в ту ночь, когда тот отдал ему полный контроль.
Внезапно перед глазами всплыл день их первой встречи. Даже тогда, приняв его за насильника, Хэйюн не стал слушать его объяснений. Лишь после звонка Ан Ёвон, которой он доверял, извинился и признал его невиновность.
И снова он повторил ту же ошибку. Но в отличие от прошлого раза, теперь между ним и Чэ Бомджуном было четыре месяца, проведённых вместе - и всё же Хэйюн полностью проигнорировал всё, что чувствовал за это время, и осудил его, поверив чужим словам.
От осознания, как жестоко он поступил, в груди сжалось. С трудом проглотив подступивший ком, Хэйюн пробормотал:
- Просто интересно, с какого момента заместитель директора узнал моё лицо...
Он не ждал ответа. Но Хекён наклонила голову, закатив глаза. Думая, что у них тайный роман, она на секунду задумалась, затем вдруг встала.
- Ну, помните, когда заместитель директора приходил на репетицию? Он сидел в ложе.
День, когда он приходил на репетицию, был тем самым днём, когда он второй раз оставил Хэйюна ждать. И именно после второго раза Бомджун сам сказал, что видел Хэйюна на сцене.
Внезапно вспомнив те события, Хэйюн нахмурился. Разве в сентябре ложа не была на ремонте?
- Кажется, в сентябре там шли работы?
- А, только в центральной части. Дизайнер по интерьеру сказал, что всё сразу сделать сложно. Может, просто пойдёте посмотрите?
Её странная настойчивость не показалась ему подозрительной. Она всегда была крайне доброжелательна, поэтому Хэйюн решил, что она просто выполняет свою работу.
Собрав инструмент, он последовал за Хекён, которая уверенно шла впереди. Поднявшись по лестнице, они оказались в коридоре с рядом лож.
- Оба раза он сидел вот здесь.
Она указала на правое место. Открыв дверь, они увидели концертный зал за барьером ложи, освещённой мягким светом.
И тут Хэйюн понял: Чэ Бомджун говорил правду.
Угол ложи, где он сидел, был сильно смещён. Правая часть сцены была скрыта высокими бархатными занавесями, виден был только левый сектор, где сидели скрипачи.
Отсюда невозможно было разглядеть место, где стоял контрабас. Такое было возможно только из-за компактных размеров главного зала.
- Так что, скорее всего, даже во второй раз он не видел вашего лица.
Второй раз.
Хэйюн начал копаться в забытых воспоминаниях.
К тому моменту они с Чэ Бомджуном уже стали секс-партнёрами. В тот день Хэйюн собирался встретиться с заместителем директора после репетиции, но так и не смог - тот внезапно исчез. Тогда Хэйюн остался на сцене один и исполнил ещё одну пьесу, которую Бомджун случайно увидел.
Тот самый день, когда Бомджун признался, что его лицо горело, а сердце бешено колотилось. Когда спросил, плакал ли Хэйюн хоть раз. Именно тогда он узнал, что Хэйюн играет на контрабасе. С того момента он почувствовал печаль, исходившую из самых глубин его души.
В тот самый миг, когда впервые увидел музыканта Со Хэйюна...
Хаос в голове постепенно улёгся, а на смену ему поднялся бурлящий поток сложных чувств. Сжав дрожащие губы, Хэйюн провёл пальцами по барьеру ложи - возможно, именно здесь когда-то касался его Бомджун - и развернулся.
- Спасибо. Мне пора идти.
Он получил все ответы. Теперь пришло время сказать Чэ Бомджуну то, что не смог в прошлый раз.
http://bllate.org/book/12419/1607949
Готово:
