Глава 2
В детском доме «Соман» проживало 55 детей. Восемь из них были дошкольниками, включая младенцев, 18 — учениками начальной школы, а остальные — учениками средней и старшей школы. Студентов, конечно, не было, так как по достижении 19 лет воспитанники должны были покинуть приют.
Несмотря на то, что это было частное учреждение, здесь, помимо директора и заведующего, были и другие сотрудники: делопроизводитель, социальные работники, медсестра, диетолог, клинический психолог-консультант и, что важнее всего, целых 10 воспитателей, которые непосредственно заботились о детях.
Содержать такой штат удавалось, вероятно, потому, что часть их зарплат субсидировалась государством.
«Все-таки крупное учреждение — это совсем другое».
Ёншин был внутренне поражен, осматривая приют под руководством Сокхуна.
Должность, которую получил Ёншин, была простой — помощник. С 9 до 6 он должен был ходить по приюту и поддерживать чистоту, иногда присматривать за маленькими детьми, а порой выполнять и офисную работу по поручению заведующего.
По сравнению с продажей тела, эта работа была роскошной — разница как между небом и землей.
Всю первую неделю в «Сомане» Чэгу не присылал ему клиентов, и Ёншин мог полностью сосредоточиться на работе помощника.
Благодаря Сокхуну, Ёншин получил неделю спокойной жизни.
Он живо представлял картину, как Сокхун, возможно, даже отправив Чэгу денег, умолял его: «Пожалуйста, оставь его в покое хотя бы на неделю, ему нужно привыкнуть к работе».
«Как будто он мне кем-то приходится».
Утром на восьмой день Ёншин, протирая шваброй пол в общей гостиной, где жили дети, усмехнулся, что было на него совсем не похоже.
«И при всем этом он сам испещрил мое тело засосами. И трахает каждую ночь».
Ему захотелось курить. Взяв тряпку, Ёншин встал и вышел из жилого корпуса. Зайдя в туалет, расположенный между жилым корпусом и кабинетом директора, он бросил тряпку в раковину и поджог сигарету. Быстро выкурив ее, он выкинул окурок в унитаз и спустил воду.
Затем снова встал перед раковиной и, намыливая тряпку, принялся ее стирать. Черная грязная вода закружилась, уходя в слив.
Он полоскал ткань до тех пор, пока вода не стала прозрачной, и наконец с силой выжал ее, словно сворачивая кому-то шею.
Взгляд скользнул по отражению в зеркале.
— ...
Шея, на которой не было повязано платка, была чистой, как белый лист бумаги, — разительный контраст с первым днем.
Этого удалось добиться благодаря своеобразной «заботе» Сокхуна, который особенно пекся о чужих взглядах. Зато часть тела, скрытая одеждой, была в ужасном состоянии. Особенно внизу живота и вокруг сосков.
«Люди не должны подумать ничего странного, так что я ни за что не буду оставлять следы на шее. Я сейчас проявляю к тебе внимание, Ёншин-а. Ради тебя. Понимаешь?»
«Ради тебя, говоришь.»
«Может, не ради „меня“, а ради себя?»
Ёншин уже развернулся, чтобы выйти, но замер. Снова встал перед зеркалом и включил воду.
Положив тряпку на край раковины, он набрал в ладони воды и прополоскал рот. Им Мигён терпеть не могла, когда в приюте курили.
Но это было лишь оправданием; на самом деле Ёншин вспомнил поцелуй, который Сокхун подарил ему сегодня утром в машине. Ощущение, будто липкая слюна Сокхуна все еще оставалась во рту, казалось, будет преследовать его весь день.
Мерзкое чувство не проходило, даже после того как он прополоскал рот несколько раз.
С недавних пор Сокхун начал постоянно лезть с поцелуями, чего раньше не делал. Ни Юн Часок, ни Кан Чэгу таким не занимались.
Хоть они и были грязными отморозками, у них было нелепое железное правило: целоваться можно только с любимыми.
Однажды, когда эта тема всплыла за выпивкой, Сокхун согласился. «Верно говорите». Но стоило ему заполучить Ёншина в свое полное распоряжение, как он тут же изменил поведение.
Вдруг в голове всплыли слова, сказанные Юн Часоком в следственном изоляторе.
«Можешь отдавать тело, но сердце — никогда».
Ёншин снова прополоскал рот водой из-под крана.
Он повторял полоскание до тех пор, пока не почувствовал привкус сырой воды, затем вытер мокрые губы тыльной стороной ладони и выпрямился.
В туалете воцарилась тишина.
«Можешь отдавать тело, но сердце — никогда».
Разве эти слова не следовало бы услышать самому Ю Сокхуну?
Ёншин вышел из туалета и как раз когда он проходил мимо кабинета директора, дверь открылась, и Ю Дэхун высунул голову.
Увидев, что Ёншин остановился, он жестом подозвал его ближе, и когда тот подошел Ю Дэхун наклонился к его уху и зашептал:
— Пришли гости, о которых я говорил на днях, нужно подать чай. Три чашки, включая мою. Сделай всё холодным, со льдом.
Затем он понизил голос еще больше и зашептал совсем тихо:
— Это люди, которые вообще не могут пить горячее, так что подай в больших стеклянных стаканах и положи побольше льда.
— Какой чай подать?
— Зеленый подойдет. Да, сделай зеленый, пожалуйста.
Угощать гостей чаем было исключительной обязанностью Им Мигён, но, поскольку ее не было на месте, директор попросил об этом Ёншина.
Тот ответил:
— Понял.
И направился в сторону мини-кухни располагающейся напротив.
Сегодня был день, когда Им Мигён вместе с Ю Сокхуном везли самого младшего воспитанника приюта на плановый осмотр в больницу.
Малыш уже перенес одну операцию из-за порока сердца и, буквально позавчера, Им Мигён и Сокхун беспокоились, что в следующем месяце ему, возможно, понадобится вторая.
В любом приюте, всегда есть больные дети. В «Ныльсаран», где Ёншин жил до девяти лет, было трое детей с умственной отсталостью и один ребенок, родившийся без одной руки. В «Синмане», где он оставался до совершеннолетия, был ребенок с полиомиелитом и больной правой ногой.
А здесь, в «Сомане», помимо малыша, уехавшего на осмотр, было еще пятеро детей с различными физическими проблемами.
Доставая лед из морозилки и бросая его в стеклянные стаканы, Ёншин подумал, что ему повезло, что он хотя бы здоров физически.
То, что он смог продержаться до сих пор — заслуга его крепкого тела. И то, что он мог без труда принимать в себя столько мужских членов, и то, что мог вставлять свой член в бесчисленные женские промежности и двигаться в них — все это благодаря здоровью.
Ёншин приготовил три стакана холодного зеленого чая, поставил их на поднос и пошел в кабинет директора. Он постучал, и Ю Дэхун ответил:
— Да, входите.
Голос его звучал немного неестественно, словно он старался произвести впечатление. Ёншин открыл дверь и вошел поклонившись.
Не поднимая головы, он подошел к дивану, где сидели гости, физически ощущая их устремленные на него взгляды.
— Спасибо, Ёншин-сси.
Ю Дэхун говорил с ним вежливо, так как рядом были посторонние.
Ставя перед каждым стаканы зеленого чая, Ёншин быстро оглядел гостей. Рядом с женщиной, одетой в строгий черный костюм, сидел молодой мужчина в повседневной одежде.
Даже на первый взгляд он был невероятно огромен: по сравнению с комплекцией Ёншина он казался раза в три больше. И это был не жир, а сплошные мышцы. Толстые предплечья, на которых под рукавами футболки, словно змеи, извивались бугристые вены, говорили о том, что спорт — его хобби.
Он сидел, развалившись на диване закинув ногу на ногу, и тряс ее с такой силой, что, казалось, вибрирует пол. Мужчина был одет в поношенную одежду и в шлепанцы на босу ногу, и выглядел так, словно его насильно вытащили из постели. И судя по выражению крайнего раздражения на лице, это было правдой.
Ёншин слышал, что этот человек пришел сюда на общественные работы вместо того, чтобы сесть в тюрьму за избиение, и, глядя на его вид, в это легко верилось.
Очередной представитель той породы, которую Ёншин встречал бесчисленное множество раз. Шпана, отброс, сукин сын.
— Чё это, зеленый чай? Ай, бля, я ж кофе хотел вылакать. Американо.
— Жри чё дают! Не понимаешь, где находишься, капризничать будешь еще!
Женщина, тихо прикрикнув на ворчащего парня, посмотрела на директора и сказала:
— Извините, господин директор. Я прошу прощения за него. Мой пацан вымахал размером с быка, а ума так и не набрался.
— Ха-ха, ничего страшного, госпожа. Это моя вина, я попросил сделать чай, не спросив. Если хотите, заменим на кофе.
«В этой семейке тоже, видать, проблем хватает».
С этой мыслью Ёншин выпрямился. Теперь, когда он стоял прямо, лица гостей, которые были плохо видны, в наклоне, стали отчетливо различимы.
Женщина с короткой стрижкой, открывающей лоб, и мужчина в небрежно нахлобученной бейсболке. Если отбросить тот факт, что объективно они были красивой женщиной и красивым мужчиной, взгляд у обоих был очень свирепым. Их длинные, узкие глаза метали друг в друга враждебные молнии.
Ёншин с первого взгляда понял их родственную связь: мать и сын.
Мужчина вытянул длинную руку и кончиком пальца с громким стуком щелкнул по стеклянному стакану с чаем, стоящему перед ним, словно отвесил щелбан.
И безразлично сказал:
— Ну тада поменяйте на кофе. Я зеленый чай ваще не пью. Да и утро щас, разве нет? Утром надо кофеином закинуться.
«В зеленом чае тоже есть кофеин».
Ю Дэхун с добродушным смешком «хо-хо» посмотрел на Ёншина. Что означало: «Сделай, как он просит».
Наклонившись, чтобы забрать стакан, Ёншин услышал голос женщины, которая прошептала мужчине на ухо, словно вгрызаясь в него:
— Продолжишь так вякать, я тебя здесь и прибью, Муган-а. Понял?
Возможно, из-за диалекта, голос звучал так же угрожающе, как и их взгляды. Совершенно не похоже на мягкую сеульскую речь.
На мгновение взгляды мужчины и Ёншина встретились.
Нет, только Ёншин смотрел мужчине в глаза, а тот откровенно пялился в вырез футболки, открывшийся, из-за наклона тела. Одна бровь у мужчины поползла вверх.
Очевидно, он заметил багрово-черные отметины. Мужчина был молод, и, похоже, не девственник, так что прекрасно понял, что это значит.
— ...Тогда я заменю на кофе. Подождите минуту, пожалуйста.
Ёншин выпрямился совершенно не смутившись. Только тогда мужчина поднял глаза и посмотрел ему в лицо.
В тот момент, когда их взгляды встретились, голова парня, до этого склоненная набок, выпрямилась.
— Не, нахрена утруждаться. Ставь обратно.
При этом мужчина широко ухмыльнулся, и в этот миг Ёншину — человек перед ним показался почему-то знакомым.
Он попытался вспомнить, где мог его видеть, но ничего не приходило в голову.
Впрочем, он точно не встречал его как клиента. Если бы Ёншин обслужил такую гору мышц, от его тела живого места бы не осталось. Такое врезалось бы в память намертво, и он узнал бы его с первого взгляда.
Но вдруг в груди что-то екнуло, словно прошел электрический ток.
Сам того не осознавая, Ёншин, словно завороженный, подался к мужчине. Забыв о своих обязанностях, он впился взглядом в его лицо.
— ...
— ...
Челка, небрежно растрепанная под бейсболкой, и густые брови, слегка скрытые волосами. Глубокие глазницы, большие, выразительные глаза и взгляд, казавшийся свирепым из-за хищно заостренных внутренних уголков... Ярко выраженная, полная мужской силы Т-зона и высокая, идеально очерченная переносица, спускающаяся прямой линией.
Четко очерченный желобок над губой, придающий лицу мужественность, и губы под ним, приоткрывшиеся, словно он собирался что-то сказать...
Мягкий голос Ю Дэхуна привел Ёншина в чувство.
— Ёншин-сси? Ёншин-а?
— ...А, да. Прошу прощения.
Только тогда Ёншин опомнился и отвел взгляд от мужчины. Он поставил чай обратно на стол и поклонился в знак извинения.
Затем развернувшись и направившись к двери, он украдкой бросил взгляд на мужчину, его губы были плотно сжаты. А глаза, прикованы к лицу Ёншина.
На выходе из кабинета за спиной раздались голоса:
— Ваше имя, волонтер... Ча Муган-сси, верно? По 6 часов в день, итого 120 часов. Если приходить по будням, дайте-ка посмотреть...
Ёншин бесшумно закрыл за собой дверь и мысленно повторил имя, которое только что услышал. Ча Муган. Ча Муган.
— ...Ча Муган.
И все же он так и не смог вспомнить.
«Зовут Ча Муган. Двадцать четыре года. Напился и избил человека, дали 6 месяцев тюрьмы и 2 года условно, плюс 120 часов общественных работ. Непонятно, почему его направили именно к нам в приют. У его матери куча денег, она владелица Гранд-отеля и универмага „Мугван“. Говорят, помимо этого, она еще деньги через капитал крутит».
«Но на самом деле главная там не мать, а его дядя по материнской линии. Представитель строительной компании „Кимон“, Чу Гио. Не знаю, из-за денег или чего еще, но у него в этом регионе пиздец какая власть. Занимается строительством, кучей других бизнесов, много жертвует, с виду живет очень совестливо... А на деле — натуральный бандит, который за деньги что угодно сделает. Говорят, оторвать человеку ногу для него — раз плюнуть».
«Кстати, несколько дней назад его мать приходила отдельно и сунула конверт. Сказала, пожертвование, пять миллионов вон. И знаешь, что при этом добавила? „Эти деньги можете тратить как угодно, господин директор, на что хотите. Когда отработка закончится, сумму удвоим“.»
«Раз они так себя ведут, что остается делать тем, у кого ничего нет? Придется подстраиваться. Мы ведь не хотим связываться с бандитами. Отец согласился, а мама... ну, она, как всегда, следует за отцом».
«Так что, Ёншин-а, ты тоже, что бы он ни вытворял, просто делай вид, что не замечаешь. И близко к нему не подходи. Как по мне, он точно такой же, как Чэгу. Конченый отморозок, не поддающийся исправлению. Понимаешь, о чем я?»
«Конченый отморозок, не поддающийся исправлению».
Хватило всего пары дней, чтобы понять: Сокхун был прав.
Ча Муган, который с сегодняшнего дня приступал к волонтерству, выйдя из кабинета директора, даже не спросил, что ему делать, а сам зашел в жилой корпус. Прямо в уличных шлепанцах.
Наследил на полу, который Ёншин так старательно вымыл, а затем развалился звездой посреди зала и уснул.
Потом, видимо, почувствовав на себе ошарашенные взгляды воспитателей, накрыл лицо своей кепкой.
Его мать, Чу Гиок, некоторое время молча наблюдала за этим зрелищем, а затем, бросив всего одно слово: «Сукин сын», — развернулась и исчезла.
Но Ёншин отчетливо увидел в ее глазах, когда она отворачивалась, смутное чувство — то ли смирение, то ли что-то такое.
Вероятно, это была воля матери, которая, несмотря на то, что сын был хуже некуда, не могла его бросить и тащила за собой, пусть даже силой.
Когда-то давно Ёншин отчаянно завидовал таким родителям, преданным своим детям. Но теперь — нет.
Теперь, как бы близко родные ни были, они больше не трогали его сердце. Если сказать красиво — это было освобождение, а на деле — результат наслоившегося раз за разом смирения.
Смирение. Это чувство, переплетаясь с сожалением вязко мучало человеческую душу, когда-нибудь оно непременно поглотит и мать Ча Мугана.
Но к тем, у кого есть эти жалкие существа, именуемые детьми, оно, как и подобает своему зловещему имени, будет подкрадываться мучительно медленно. Так что Чу Гиок по-настоящему осознает тщетность своих усилий лишь на пороге смерти.
Впрочем, говорят, что в этом мире существуют чудеса, способные победить смирение.
Но сейчас история о том, как Ча Муган ради страдающей матери берется за ум и начинает жить достойно, или о том, как в беспросветную жизнь Ёншина, живущего лишь в ожидании назначенной даты смерти, вдруг проникает новая надежда, яркая, как солнечный свет, казались не более чем байками.
Сейчас было время каникул, так что около 10 утра здесь должно было быть полно детей.
Ученики старших классов начальной школы, средней и старшей школы, увидев огромного мужчину, развалившегося на полу как у себя дома, тут же ретировались обратно в свои комнаты. Но малышня, не обращая внимания, была занята шумной беготней.
И все же дети проявили себя с лучшей стороны.
Они сняли шлепанцы со спящего Ча Мугана и аккуратно поставили их у входа, показав пример хорошего воспитания.
Несмотря на то, что Ча Муган был здесь всего лишь «пришлым камнем», получившим незаслуженную заботу, он, комкая в руке кепку, которой прикрывал лицо, цедил сквозь зубы отборный мат — топот и крики детей действовали ему на нервы.
Ёншин стоя примерно в пяти шагах молча смотрел на него сверху вниз. К кончику указательного пальца правой руки Ёншина был приклеен желтый стикер, на котором аккуратным почерком был выведен его номер телефона.
Как только Ча Муган завалился спать в жилом корпусе, а Чу Гиок покинула приют, Ёншина вызвали в кабинет директора.
Ю Дэхун, усадив его на диван напротив, смотрел с необычайно ласковой улыбкой, и на то была своя причина.
«Ёншин-а, тебе придется с сегодняшнего дня стать куратором господина Ча Мугана».
«Мне... простите?»
«Он пришел не с искренним намерением волонтерить, так что особо напрягаться не придется. Просто отмечай его приход и уход утром и вечером, если он захочет — покажи ему приют. Ну и, когда придет время, позаботься об обеде. Все в таком духе».
«...А, понял».
Словно говоря, что отказ не принимается, Ю Дэхун пересел поближе к Ёншину и принялся похлопывать его по спине.
«Я не говорю, что ты должен торчать рядом с ним весь день».
«Мм. Думаю, будет лучше просто дать ему твой номер. Скажи, что если возникнут вопросы или что-то понадобится, пусть звонит. Так тебе не придется быть к нему привязанным, будешь заниматься своими делами и реагировать только на звонки. Верно?»
«...Да. Так и сделаю».
«Спасибо, Ёншин-а. Благодаря тому, что ты пришел, не только наша семья, но и весь приют получает огромную помощь. Постарайся остаться с нами подольше. Хорошо?»
Прикосновения, улыбка и тон директора были даже нежнее, чем в прошлом, но Ёншин не мог не заметить, что за ними скрывается нечто иное, а именно холодный расчет.
Если снять красивую обертку со слова «куратор», под ней обнаружится голая суть — «на тебя свалили проблему».
Случись что во время общественных работ, Ю Дэхун несомненно выставит Ёншина, простого временного работника, живым щитом.
Вступил ли директор только сейчас на путь перемен? Или он всегда был таким человеком, а Ёншин просто этого не замечал?
В любом случае, ломать голову над этим не стоило.
Разница была лишь в том, был ли директор начинающим лицемером или уже продвинутым пользователем.
— А-а, блядь.
Детские голоса становились все громче, и Ча Муган, оторвав кепку от лица, снова сплюнул проклятие. Он рывком сел. Его взгляд, брошенный в сторону источника шума был невероятно свирепым. Прежний Ёншин наверняка бы испугался и закрыл рот рукой.
Казалось, сейчас этот мужчина, разозленный прерванным сном, заорет, требуя тишины, но вместо этого он лишь глубоко вздохнул и с силой потер лицо сухими ладонями.
Видимо, он все-таки понимал, что галдящая толпа — это всего лишь дети, не способные толком понять слов. Глядя на то, как Ча Муган подавляет гнев, Ёншин подумал, что он, по крайней мере, не такой отморозок, как Чэгу. Кан Чэгу был мусором, с которым не стоило иметь дел — он без колебаний поднимал руку даже на малышню.
Ча Муган, закончив тереть лицо и нахлобучив кепку обратно, вдруг резко повернул голову в сторону Ёншина. И с покрасневшей от трения ладонями кожей, с неприязнью уставился снизу вверх.
— О. Чё зыришь, предъявить мне чё-то хочешь?
Ча Муган говорил так, словно знал, что Ёншин давно на него смотрит. Следующие слова подтвердили это.
— Сука, ты чё, блядь, пялишься будто я тебе денег должон? Чё надо? А? Чё молчишь?
Внезапный взгляд в упор, откровенная брань и переход на «ты» — все это должно было напугать, но у Ёншина давно выработался стойкий иммунитет к подобным ситуациям.
В мире Ёншина такое случалось так же часто, как дышать воздухом. К тому же, если собеседник сразу начинал с оскорблений, это означало, что он воспринимал Ёншина как нечто ничтожное, с чем можно не церемониться.
Раз уж он заметил грязную, покрытую следами от засосов грудь, такой результат был закономерен.
В любом случае, опираясь на многолетний опыт, Ёншин ничуть не растерялся и произнес заготовленные слова:
— Прошу прощения. Здесь слишком шумно, поэтому я хотел проводить вас, господин, в более тихое место. Если мой взгляд был вам неприятен, милости прошу принять мои искренне извинения.
Говоря это, Ёншин незаметно сунул стикер, прилепленный к пальцу, в задний карман.
Он решил, что лучше передать его после того, как они сменят дислокацию.
От спокойного тона Ёншина выражение лица Ча Мугана изменилось. Он слегка приподнял одну бровь — мимика, напоминающая ту что была в тот момент, когда он разглядывал грудь Ёншина.
Затем задрав подбородок, он резко встал и приблизился.
В мгновение ока оказавшись прямо перед носом Ёншина он посмотрел на него сверху вниз.
— Это твой нормальный голос?
— Что?
— Вроде, когда я раньше сидел, с директором ты так не базарил.
— ...
— Господин Ча Муган. Мы теперь связаны, так что позаботьтесь обо мне. Помогайте мне.
Он передразнил вежливую речь, а потом добавил:
— У тебя тон пиздец какой топорный, не находишь?
С этими словами Ча Муган достал из кармана сигарету и сунул ее в рот. Ёншин, который собирался привычно извиниться, увидел сигарету и передумал.
Вместо этого он решил добавить к своим словам несколько слогов, полностью меняющих смысл фразы с покорной на вежливую, но настойчивую.
— ...Прошу прощения, но курить...Дело в том, что здесь живут дети, поэтому курение во всех помещениях запрещено.
И хотя Ёншина просили во всем угождать этому типу, курение было тем, что, как ему казалось, разрешать было нельзя.
Ведь если позволить сегодня, то и завтра, и послезавтра — вероятно, до самого конца общественных работ — он будет открыто дымить прямо в здании. А если кто-то сделает ему замечание, он несомненно сошлется на Ёншина.
— Это здание используется детьми. Если пройдете по коридору на улицу, там есть специально отведенная зона для курения.
Перекатив сигарету к коренным зубам, Ча Муган выпалил:
— Не курю я. Просто в зубах держу.
Голос у него был очень низким, с глубоким грудным резонансом.
— Чтоб потом сразу закурить.
Казалось, что этот тяжелый, как свинец, голос с каждым словом проникал в глубь сознания.
Будь это клиент, пришедший купить его тело, Ёншин не шелохнулся бы, даже если бы тот прижался губами к его щеке, но сейчас его работа была иной. Напротив, было бы странно не отодвинуться.
Сделав шаг назад, он понял, что ему не показалось. Тело Ча Мугана действительно слегка наклонилось в его сторону.
Когда Ёншин отступил, тот выпрямился.
Ча Муган словно ничего не произошло, прошел мимо Ёншина ко входу в жилой корпус и надел свои шлепанцы.
Затем, покачивая зажатой в зубах сигаретой, он посмотрел на стоявшего Ёншина и бросил:
— Чё встал? Сказал же, в тихое место идем. Веди.
***
Место, куда Ёншин повел Ча Мугана, была комната отдыха для сотрудников, площадью около пяти пхёнов (около 16 кв.м.), расположенная в самом конце левого коридора главного здания.
Из-за большого штата в главном корпусе было целых две комнаты отдыха, так что отдать одну Ча Мугану не казалось проблемой.
Ёншин рассудил, что с педагогической точки зрения лучше убрать его с глаз долой, чем позволять детям наблюдать, как он валяется посреди зала, словно бездельник, и матерится на чем свет стоит.
Даже если он самовольно отдаст комнату отдыха, все, скорее всего, согласятся и пропустят это мимо ушей.
Вряд ли в мире найдется хоть кто-то, кто будет рад видеть бандита-отморозка, если конечно не страдает извращенными наклонностями.
Он прошел мимо «Комнаты отдыха 2» и остановился перед дверью с табличкой «Комната отдыха 1». Шаги позади тоже стихли.
Ёншин открыл дверь, показывая внутреннее убранство, и обернулся к стоявшему сзади Ча Мугану.
— Вы можете с удобством располагаться здесь до конца ваших общественных работ. Это комната отдыха для сотрудников, но я приму строгие меры, чтобы, пока вы здесь, ей никто не пользовался.
Ча Муган вынул сигарету изо рта и, склонив голову набок, пристально посмотрел на Ёншина.
— Слыхал я, у здешнего директора есть сын. Это ты?
— ...Нет, я всего лишь сотрудник.
Среди посетителей приюта нередко встречались те, кто искал заведующего, поэтому Ёншин подумал, что и сейчас речь об этом.
Он уже собирался добавить: «Тот, о ком вы спрашиваете, — это наш заведующий, он сейчас по делам в отъезде вместе с заместителем директора...», но Ча Муган опередил его, задав следующий вопрос:
— Слышь, у тебя тоже есть какая-то власть, а? Типа, второй после директора.
— Нет, и это не так.
Ёншин испугался, что тот снова его перебьет, и поспешил добавить, что он всего лишь временный сотрудник.
И едва он договорил, как Ча Муган нахмурился. В его глазах читалось что-то похожее на раздражение.
И действительно.
— Блядь, тогда какого хрена ты базаришь так, будто большая шишка? Хотя сам ни хрена из себя не представляешь.
Видимо, инцидент в жилом корпусе до сих пор не давал ему покоя. Ёншин понимал: он просто ищет повод, чтобы придраться и поиздеваться.
В таких случаях, что бы ни случилось, проще всего первым склонить голову — и все проблемы решатся. Поэтому Ёншин тут же так и поступил.
На этот раз, не добавляя никаких слогов, которые могли бы изменить смысл, он четко произнес:
— Прошу прощения.
Стыд он давно забыл. Вести себя так для него было так же естественно, как отвечать «здравствуйте» на чье-то «привет».
Спустя мгновение огромное, твердое, как камень, тело, сплошь состоящее из мускулов, протиснулось в комнату отдыха, едва не снеся Ёншина. Если бы тот не держался за дверную ручку, его бы точно сшибло с ног силой толчка.
С трудом выпрямив покосившееся тело, Ёншина ждал, пока Ча Муган, встав посреди комнаты, осматривался, и, едва их взгляды встретились, указал рукой на стеклянную дверь напротив, ведущую на улицу.
— Если захотите покурить, откройте ту дверь и выйдите наружу, слева будет скамейка. Рядом есть туалет, им тоже можете пользоваться свободно. И...
Договорив, Ёншин достал из заднего кармана стикер со своим номером.
Он осторожно протянул Ча Мугану листок с помятым уголком — следствие не аккуратных движений.
— Это мой номер. Если у вас возникнут вопросы или вам что-то понадобится, звоните на него в любое время.
Ча Муган смотрел на листок, не думая брать его в руки.
В итоге Ёншину пришлось снять обувь, войти внутрь и подойти вплотную, чтобы вручить бумажку.
Тот взял ее, крайне медленно и с таким видом, словно это было для него невыносимой обузой.
Пока Ча Муган разглядывал стикер, Ёншин мельком оглядел комнату отдыха.
Хоть и тесная, но здесь был диван, на котором можно прилечь, и подушки, которые можно подложить под голову. Был мини-холодильник с прохладной водой и напитками, а сверху лежали всякие закуски — так что поводов звать Ёншина у него особо не будет.
Разве что кондиционера нет, но если принести ему отдельный вентилятор, то проблем вообще быть не должно.
Ёншин молча поклонился вместо прощания и уже собирался уйти.
Как вдруг.
— Ты ж еще кое-чем занимаешься, а? — услышав эти слова, Ёншин замер.
Обернувшись к Ча Мугану, он увидел, что тот все еще смотрит на стикер. Но вдруг он поднял глаза и, сделав жест, будто возвращает бумажку обратно, бросил еще одну фразу:
— По ночам.
Судя по всему, он решил, что номер ему дали с каким-то иным умыслом.
Более того, из-за следов на груди, словно это было неопровержимым доказательством, он обращался с Ёншином как с проституткой.
Хотя в его словах и не было ошибки, и он уловил суть с пугающей точностью, но, как уже было сказано, сейчас Ёншин был помощником в приюте, и его работа была совершенно иной.
Ёншин ответил бесстрастным, деловым тоном — не холодным и не горячим, но в такой жаркий летний день этот тон мог показаться неприятно-равнодушным:
— Я дал вам номер, потому что с сегодняшнего дня я назначен вашим куратором, господин Ча Муган. По распоряжению директора. Если вы не хотите, чтобы это был я, скажите директору, и меня заменят на кого-то другого.
Ёншин спокойно закончил речь.
Ублюдок вдруг усмехнулся:
— Шучу я, бля. Чё такой серьезный?
— …
— Ай, да просто ты со мной ведешь себя пиздец как пиноккио. Деревянный мальчик.
Сказав это, он сунул стикер в карман брюк, как ни в чем не бывало, а потом ухмыльнулся.
— Ты чё, не можешь, как директор, а? Жопу маленько полизать.
— ...
— Я и сам, если надо быть жестким, никому не проиграю. Хочешь пободаться? Узнаешь, какая это хуйня. Око за око, зуб за зуб.
— ...
И выражение лица, и тон, и сам человек — от него за версту разило неотесанной вульгарностью. Особенно когда он скалил зубы в откровенной ухмылке.
— Долго базарить не буду. С этого момента сам соображай. Помягче говори. Понял?
Он протянул руку и постучал пальцем по груди Ёншина.
Ёншину больше не хотелось с ним разговаривать, поэтому он дал тот ответ, которого от него ждали, и поклонился:
— Я постараюсь. Отдыхайте.
Ёншин тут же развернулся по направлению к двери, но ему в спину полетело ругательство, смешанное с усмешкой:
— Сумасшедшая сука, так и ушла, ни разу не улыбнувшись.
Но Ёншину было все равно, он просто покинул помещение.
Выйдя, Ёншин направился в учебную комнату для детей, достал из ящика лист формата А4 и сел за пустой стол. Рука с черным маркером запорхала над бумагой.
[Идет ремонт. Использование запрещено]
Чем больше он смотрел на этого парня, тем крепче становилась уверенность, что он его знает, и тем сильнее росло разочарование от того, что никак не получалось вспомнить, кто же это.
Вместе с этим в груди продолжали подниматься какие-то смутные чувства, давя под ложечкой.
Покинув комнату отдыха, он осознал, что эти чувства ближе всего к печали, сожалению и чувству вины.
«Может, если буду смотреть на него чаще, вспомню?»
Ёншин, взяв ножницы и скотч, остановился и помотал головой.
Да нечего там вспоминать, это все от недосыпа.
Уже восьмой день подряд, без выходных, Сокхун мучает его до самого рассвета, так что неудивительно, что тело начинает вести себя странно.
Да, должно быть, дело в этом.
Ёншин уже наклеил лист с надписью «Идет ремонт» на дверь комнаты отдыха и возвращался в жилой корпус, когда в кармане завибрировал телефон. Он достал аппарат, хлопавший его по бедру, и увидел незнакомый номер.
Догадаться кто это было не сложно.
— Алло.
Едва он ответил, как раздался низкий, хриплый голос, которому предшествовало что-то похожее на вздох.
— Приходи. Дело есть.
Телефон тут же отключился. Звонил, разумеется, Ча Муган.
Ёншин развернулся и пошел обратно, он остановился перед дверью, на которую только что приклеил объявление и на мгновение задумался.
Тот звук, похожий на вздох, наверняка был звуком выдыхаемого дыма.
Стоит открыть эту дверь, и его первым делом встретит густая пелена, плотная, как туман.
Ёншин и сам частенько курил тайком в этом здании, так что не собирался быть ханжой.
Он не станет читать нотации, которые все равно никто не будет слушать. Если окна закрыты — откроет, чтобы проветрить; если тот курит без пепельницы — нальет воды в бумажный стаканчик для окурков. И только потом спросит, в чем дело.
Как и ожидалось, Ча Муган лежал, развалившись на диване, стоявшем в углу у стены, и курил. Окна были плотно закрыты, так что вся комната провоняла дымом, а воздух был сизым.
Конечно же, пепельницы не было. Хотя Ёншин отсутствовал всего минут десять, на полу уже валялось три окурка.
Обо что же он их тушил?
Когда Ёншин уже собирался осмотреть пол и стены вокруг дивана, Ча Муган вдруг языком загнал тлеющий окурок, зажатый в зубах, прямо себе в рот.
Повернув голову и глядя в сторону Ёншина, он потушил окурок слюной и языком, а затем выплюнул его на пол: «Тьфу».
— Чё, блядь?
«Не нравится — посади меня на закорки и вынеси на улицу».
Стоит ли считать удачей то, что он потушил окурок, не оставив следов на мебели, или же сосредоточиться на его вызывающем, провокационном поведении и подумать, как с ним обращаться в будущем?
— Окно... я открою.
Ёншин отвел взгляд и направился к изголовью дивана, где лежал Ча Муган. Единственное окно в комнате находилось именно там, так что путь был предопределен.
— Окно окном, но давай кондей вруби. Я тут сварюсь к херам, ты за меня отвечать будешь?
— Прошу прощения, но в комнате отдыха кондиционер не установлен. Вместо него я принесу большой вентилятор.
Ответив, все еще лежащему парню, Ёншин потянулся к окну, стараясь ни на миллиметр не коснуться широких плеч, выступающих за край дивана.
Он чувствовал на себе взгляд снизу вверх.
И в следующий миг.
Ёншин невольно охнул «Ыт!» и отшатнулся назад.
Этот вызывающий тип использовал бедро Ёншина как опору, чтобы рывком поднять свое тело. Его огромная ручища сжала бедро Ёншина целиком.
Лицо исказилось — не от неожиданности, а от чудовищной силы, с которой пальцы впились в мышцы, словно пытаясь отделить мясо от кости.
Он явно сдавил специально — левую ногу пронзила острая боль, будто ее сломали.
Похоже, это доставило Мугану немалое удовольствие. Впервые с момента их встречи ублюдок, увидев искаженное лицо Ёншина, осклабился и захихикал.
— Вот я и говорю, надо было лыбиться, когда я сказал. А не строить из себя недотрогу.
Одного раза ему показалось мало, и он снова потянулся рукой.
Неожиданно телефон Ча Мугана, валявшийся в углу дивана, разразился песней. Кульминация песни, начинающаяся со слов «Навечно-», ударила по ушам на максимальной громкости. Рука, тянувшаяся к бедру Ёншина, сменила траекторию и схватила телефон.
Одновременно с этим Ча Муган подмигнул Ёншину правым глазом и выдал совершенно нелепую фразу:
— Любимая песня Ча Мугана. «Бесконечная любовь» Ким Чонмина. Запомни хорошенько. Завтра приду — проверю.
— ...
— Если приду, спрошу, а ты скажешь «не знаю»...
Он ухмыльнулся, не договорив, и, не сводя взгляда с Ёншина, ответил на звонок.
— О-о-о, наша нуним сама позвонила Мугану. Чё это? Завтра солнце на западе встанет?
Хотя Ёншин так и не услышал, зачем его звали, он развернулся и направился к двери, словно дело было сделано.
Ему казалось вежливым удалиться, а не торчать столбом перед человеком, разговаривающим по телефону.
Но стоило ему повернуться, как в спину прилетел окрик:
— Куда съёбываешь? Я еще не закончил.
Ча Муган поманил его к себе указательным пальцем — жестом, которым обычно подзывают подчиненных или слуг. При этом он продолжал говорить в трубку, словно успокаивая собеседника:
— Ай, нуна, да не тебе я, конечно. Есть тут одна сучка, с которой я сёдня впервые увиделся. Не, не в том смысле, а по делу.
Пока Ёншин возвращался на свое прежнее место и вставал перед ним, Ча Муган, не прерывая разговора, шарил у себя в карманах.
— А ты хули звонишь в такое время? Не занята? А, отпуск со вчерашнего дня... До послезавтра.
Спустя мгновение к ногам Ёншина полетела пустая пачка сигарет и несколько небрежно сложенных купюр. Ча Муган кивнул подбородком, мол, «подними».
Не нужно было никаких объяснений, чтобы понять, чего он хочет. Смысл был ясен: «Возьми эти деньги, иди и купи точно такие же сигареты. Немедленно».
Ёншин наклонился, подобрал пачку, а затем — две купюры по тысяче вон и одну пятитысячную.
Все это время изо рта Ча Мугана нескончаемым потоком лились слова, не стоящие того, чтобы их слушать.
— Я? Я ща на волонтерстве, горбачусь, аж яйца вспотели. Не, не на том волонтерстве. На настоящем. Блять я ж те сказал, по делу. Да ладно тебе. Я ж, если сдохну, тоже в рай попасть должен, не? Чё я, рыжий, чтоб меня одного выгнали, когда все туда прут? Не удобно как-то будет перед пацанами.
Ёншин принадлежал к тому типу людей, которые не верили в загробную жизнь, но считали, что рай и ад существуют здесь, на земле. Он не всегда так думал — эти убеждения укрепились в нем после шестнадцати лет, с тех пор как умер Чугён.
Но у каждого свои убеждения, так что у него не было ни малейшего желания спорить с теми, кто верил в Бога. Это было не столько уважение, сколько чувство вроде: «Если вам это нужно для утешения, то ради бога». В последнее время, когда усталость от всего наваливалась все сильнее, он часто пропускал мысли, и голова его, как сейчас, оставалась пустой.
В тот момент, когда Ёншин выпрямился с поднятыми вещами и снова встретился взглядом с Ча Муганом...
— Я-то, ясен хер, только «за», если нуна со мной поволонтерит.
Сказав это, парень вдруг широко ухмыльнулся и начал медленно оглядывать Ёншина с ног до головы.
— Нахрена ждать до ночи. Раз уж встал, надо решать вопрос. Прям щас. Сходу.
— ...
— Уже стоит, говорю. Как может не стоять, когда така звезда на проводе?
— ...
— Ты сверху конечно.
Взгляд, который скользнул от кончиков пальцев ног обратно к лицу, был откровенным и грязным.
Муган говорил так, словно Ёншин, стоящий перед ним, и был той женщиной, с которой он разговаривал по телефону. Ублюдок снова хихикнул.
И при этом вонзил взгляд в грудь Ёншина, которую разглядывал ранее.
— Понял, час. Раздевайся догола и ложись в койку. Ща пулей прилечу.
Он произнес это, облизывая языком верхнюю губу. И взгляд, и выражение лица были непередаваемо вульгарными.
Ёншин небрежно поклонился и быстро развернулся. Он ускорил шаг, покинул комнату отдыха и почти бегом направился на задний двор напротив.
У всех, кто смотрел на Ёншина становился такой взгляд.
Рано или поздно, всегда.
Видимо, его гнилая, разлагающаяся сущность, которая была грязнее грязи, в конце концов прорвалась наружу и проступила на лице.
«Этот тип настоящий мусор, нет нужды обращаться с ним по-хорошему».
Казалось, что эта сущность, свернувшаяся клубком на лице, орет во все горло, рассказывая всем кто он такой на самом деле, поэтому Ёншин поспешно вытащил сигарету и сунул в рот.
Словно за ним кто-то гнался, он прикурил и сделал пять глубоких затяжек подряд.
Затем резко вынул сигарету изо рта и вместе с дымом сплюнул слюну, скопившуюся под языком.
— ...
Ёншин молча смотрел на слюну, исчезающую среди сочной зеленой травы, а затем бросил сверху едва початую сигарету и растоптал ее ногой.
Прозрачная слюна, скрывшаяся в растениях, показалась ему слишком чистой если учесть тот факт что принадлежала она ему.
Он сходил в магазин расположенный за территорией приюта, купил сигареты и вернулся в комнату отдыха, но Ча Мугана там уже не было.
Ладно сигареты, но он оставил даже кепку — видимо, очень торопился.
Ёншин решил, что так даже лучше, положил сигареты и сдачу рядом с кепкой, которую бросил тот тип.
Задачей Ёншина было проставить в табеле полные шесть часов работы, даже если тот ушел раньше времени по своему усмотрению.
Даже если он придет во сколько вздумается или вообще прогуляет без предупреждения.
В кармане ощутилась короткая вибрация. Проверив телефон, он увидел сообщение от Сокхуна.
[Думаю, закончу все дела и вернусь до 5 часов. Подожди, поедем домой вместе. По дороге угощу тебя вкусным ужином.]
В отличие от Юн Часока и Кан Чэгу, чья орфография была ужасной, Ю Сокхун соблюдал правила до пугающей степени. Даже когда он отправлял сообщения пьяным в стельку, он никогда не пропускал ни одной точки.
Говорили, что несколько лет назад он расстался с девушкой именно по этой причине. Она сказала, что он кажется слишком дотошным и холодным, и что, переписываясь с ним, она чувствует себя так, словно отправляет отчет начальнику, а не общается с любимым.
«Ты, наверное, даже своего ребенка заставишь говорить с тобой на „вы“, едва он родится».
Слова, пересказанные Сокхуном, снова зазвучали в ушах голосом незнакомой женщины.
Ёншин был готов понять ее выбор на все сто процентов.
Ведь и ему самому, едва он прочитал сообщение, стало трудно дышать.
Если Ёншин не ответит, тот позвонит.
Ничего не поделаешь, он отправил Сокхуну ответ.
[Хорошо.]
Как и Сокхун, он не забыл поставить «точку» в конце.
И при этом Ёншин подумал:
«На самом деле, я — тот человек, которому эта точка нужно больше всего.»
Сокхун вернулся в приют около 16:30.
Официально рабочий день заканчивался в шесть, но он сослался на усталость от долгой дороги и отпросился у родителей пораньше.
— Я и Ёншина заберу. Мы же вместе живем, не могу же я сбежать один.
Ю Дэхун, державший на руках малыша, вернувшегося после осмотра в больнице, безропотно согласился. Он даже порылся в бумажнике, достал карту и протянул ее Сокхуну, добавив, чтобы тот по дороге угостил Ёншина говядиной.
Сокхун в ответ начал нахваливать отца — мол, я и сам собирался, но какой же вы замечательный человек.
Ёншин безучастно наблюдал за этой картиной с расстояния в несколько шагов. Когда взгляд Ю Дэхуна переместился на него, он поклонился в знак благодарности.
Стоило им прийти на парковку и сесть в микроавтобус приюта, как Сокхун схватил Ёншина за руку.
Ёншин сидел смирно, ожидая, пока рука Сокхуна сама отпустит его. Но тот, наклонился к нему всем телом.
Сокхун прижался к нему влажными мягкими губами и протолкнул горячий язык внутрь, силой раскрывая рот Ёншина.
— Ха-а, Ёншин-а.
Благодаря глухой тонировке снаружи их не было видно. Пленка на окнах была такой толстой, что ночью невозможно было разобрать очертания предметов — очевидно, Сокхун поспешно сделал ее специально ради таких моментов. Вдобавок в консоли между сиденьями были аккуратно разложены сухие и влажные салфетки, и даже спрей-освежитель.
Сокхун, поглаживая щеку совершенно безучастного Ёншина, долго и влажно целовал его губы.
Спустя время он с трудом оторвавшись, уткнулся лицом в плечо Ёншина и издал болезненный стон.
— Ха-а, поедем домой? Сразу?
Ёншин, вытирая губы тыльной стороной ладони, равнодушно ответил:
— Можно и так.
— ...Нет. Нет, нельзя. Я же написал про вкусный ужин, да и карту у отца взял.
Даже сказав это, Сокхун еще долго не отнимал лица от плеча Ёншина. Лишь когда тонкая ткань рубашки промокла от его дыхания, он отстранился и сел прямо, прижавшись спиной к сиденью. А затем словно старый друг детства, широко улыбнулся.
— Поедем поедим ребрышки? Я знаю место «Сонсим Хвегван», там мясо просто отпад.
Ёншин ответил коротким кивком. Сокхун тронулся с места и продолжил:
— В прошлом месяце этот ресторан сделал пожертвование, и я возил туда детей. Интерьер и атмосфера там немного старомодны, но говорят, они сами выращивают коров для мяса. Вкусно, качество хорошее, внутри просторно, так что там часто устраивают корпоративы. Тебе тоже должно понравиться.
— Ясно.
После этого слова, Ёншин больше не открывал рот.
На все вопросы он лишь кивал или качал головой. Ему казалось, что если он заговорит, то проглотит слюну Сокхуна, все еще лежавшую во рту.
К счастью, когда речь зашла о Ча Мугане, начавшем сегодня волонтерство, и Сокхун спросил: «Я же был прав, он мусор?» — Ёншин смог отделаться простым кивком.
— Другие сотрудники говорят, что он чертовски красив. И ростом, и комплекцией просто огромен. Правда?
Ёншин снова ответил кивком.
Слюна Сокхуна во рту смешалась с его собственной и увеличилась в объеме, не давая возможности говорить, поэтому Ёншин да же не заикнулся о том, что его назначали куратором Ча Мугана.
Ёншин ждал остановки у ресторана, чтобы сделав вид что курит, тайком сплюнуть слюну. А затем рассказать все как есть. Что это отец Сокхуна приказал ему взять на себя заботу об этом человеке.
Однако планам его не суждено было сбыться, ему пришлось открыть рот и заговорить, еще до того, как они доехали до места назначения — едва въехав в центр города.
Потому что позвонил Чэгу.
Ёншин, сдерживая тошноту, с усилием проглотил скопившуюся жидкость: «Чэгу. Я отвечу». Лицо Сокхуна исказилось. Словно он до мельчайших подробностей знал, что произойдет после того, как этот разговор состоится.
— Угу.
— Закончил работу?
— Угу. Едем сейчас с Сокхуном домой. Нет, в ресторан.
Лгать, даже по ошибке, было строжайше запрещено.
С того дня, когда ему было двадцать, и он вскоре после переезда в Сеул предпринял свою первую и последнюю попытку побега, но был пойман — с тех пор даже шутливая ложь, вроде «сказал, что пописал, а сам покакал», не допускалась.
Лгать можно было всем кроме Юн Часока и Кан Чэгу.
Даже будучи друзьями, эти двое хитро исключали Сокхуна из своего круга. Они никогда не признают, что причиной тому было чувство неполноценности, которое они испытывали еще со времен приюта.
— Рано закончил, да? Ну, тогда отлично.
— ...
— Ёншин-а-а?
Чэгу позвал его с того конца провода нехарактерным для него мягким голосом.
— Не думай ни о каком ресторане, а лучше поезжай по адресу, который я сейчас пришлю, и постучи там в дверь, а? Если закончишь пораньше, сможешь пойти и отдохнуть. Верно?
Это означало принять клиента.
Неделя считалась долгим отдыхом, так что теперь настала очередь поработать, пусть даже через силу. Ёншин, который еще в момент звонка Чэгу предчувствовал, что «день настал», ответил согласием и задал следующий вопрос:
— Мужчина или женщина?
— Мужчина. Ну, тот самый ублюдок, директор О, О Чжэсик. Который вшил себе в член здоровенные шарики-«подсолнух» и порвал всем нашим ребятам задницы.
Ёншин знал его прекрасно.
Это был человек, которого невозможно забыть, ведь каждый раз после секса с ним Ёншин истекал кровью.
— Я ему сказал, что тебя нет, ты уехал в Мугван, так этот псих вдруг взял и поперся туда в командировку. И что тут поделаешь? Придется тебе пойти и обслужить.
— ...Что мне нужно сказать, когда постучу?
— Ники.
На том конце провода Кан Чэгу захихикал.
— Это имя псины, которую этот ублюдок обожал до смерти. Нет, ну какой бы он ни был извращенец, совсем поехавший... Кх-х, сравнивать человека с собакой.
Ёншин, собиравшийся повесить трубку, замер, затаив дыхание, ожидая продолжения.
— «Это я, Ники, Хозяин. Я переродился, чтобы отсосать член Хозяина. Гав-гав. Любите меня, как собаку».
— ...
— Вот что ты должен обязательно сказать сегодня, пока будешь жрать член этого ублюдка. Не тараторь механически, как в прошлый раз, чтобы тебя не избили, я прошу тебя, давай сегодня вложим в это душу. А?
— ...
— Я умолял его не бить по тем местам, которые видно. На него и так в прошлый раз заявили, так что он сказал, что сегодня постарается сдерживаться.
Хихиканье Кан Чэгу стало громче и злее.
Ёншин медленно моргнул. Машина уже стояла на обочине. Ю Сокхун, вцепившись в руль, неподвижно смотрел куда-то сквозь лобовое стекло.
— Держись, Ёншин-а. Ты же знаешь, как сильно твой «оппа» тебя любит. Братик скоро выкроит время и приедет в Мугван. Приеду, утешу нашего Ёншина, обниму крепко... так что ты уж дава-ай, потерпи до тех пор, ладно? Если будет совсем тяжко, представь, что это я, и пообнимайся с Сокхуном. Ты же знаешь, братик на такое не обижается?
— ....
— Ты ведь знаешь, да-а?
— ...Угу.
— Окей. Тогда проверяй смс.
Звонок оборвался.
Единственные моменты, когда Кан Чэгу обходился без мата — это дни вроде сегодняшнего, когда он подкладывал Ёншина под клиентов. Особенно когда отправлял к таким грязным извращенцам, как О Чжэсик, он без колебаний сыпал омерзительными словечками вроде «люблю» и «оппа», которые в обычное время никогда не употреблял. Видимо, считал, что так Ёншин не сбежит.
По какому-то совпадению, после адреса было указано название того самого мотеля, где он спал с Сокхуном в первый день приезда в Мугван.
«Стелла, номер 502».
[как доберешся напиши что приехал. как все закончица тож не забуть доложить]
[на остольное пох но скока раз кончил деректор Кан обизательно узнай это все бабки бабки Mony]
...И все же, с точки зрения женщины, наверное, лучше уж выглядеть холодным, чем быть таким невеждой.
С этой мыслью Ёншин удалил все сообщения от Чэгу, оставив только адрес мотеля.
— Прости. Поужинать вместе сегодня не получится.
Сказав это, Ёншин отстегнул ремень безопасности.
— Я выйду и поеду на такси. Увидимся дома.
Он уже собирался выйти из машины, когда Сокхун, который все это время сидел неподвижно, глядя только вперед, вдруг протянул руку. Он схватил Ёншина за запястье, заставляя обернуться, и произнес голосом, который был едва слышен:
— ...Прости.
— ...
— Прости, Ёншин-а. Я... Я как-нибудь... Правда, как-нибудь... хочу помочь, но...
— ...
Рука Сокхуна разжалась сама собой, отпустив его еще до того, как Ёншин успел ее стряхнуть.
Он вышел из машины, не сказав ни слова и быстрым шагом старался уйти подальше от микроавтобуса, в котором сидел Сокхун. Как раз в этот момент навстречу медленно ехало такси.
— Знаете, где это?
Когда он сел в такси и показал адрес мотеля, присланный Чэгу, водитель, мужчина лет шестидесяти на вид, усмехнулся:
— Я тут баранку кручу уже двадцать лет. Думаете, адрес не найду? Доверьтесь мне и сидите спокойно. Мигом домчу.
Глядя в окно на светлые улицы, где солнце еще не успело сесть, Ёншин всем телом впитывал дарованную краткую тишину.
«Интересно что же хотел сказать Сокхун» - Ёншин тряхнул головой, у него были догадки, но это было не важно. И мысли его естественным образом переключились на клиента, с которым ему предстояло встретиться через несколько минут.
Ники. Гав-гав.
Ёншин, сжавшись и ссутулив плечи, словно от холода, одними губами шептал эти два слова.
Ники. Гав-гав.
Ники. Гав-гав.
Ники. Гав-гав.
Ники...
Внезапно мелькнул образ Мугана, но Ёншин не смог удерживать внимание на нем, так как такси уже подъехало к мотелю и нужно было расплатиться с водителем.
Ёншин снова начал повторять про себя слова «Ники» и «Гав-гав», пока не добрался до двери номера 502 и не постучал.
Вскоре из-за двери раздался хриплый мужской голос:
— Кто там?
— Ники.
Из открытой двери потянулась грубая рука, сплошь покрытая татуировками и схватив Ёншина за грудки и втащила внутрь.
Поначалу, может, раз или два, клиент попытается добиться подчинения ласками и «угощением», но, поняв, что этот «щенок» не так уж прост, перейдет исключительно к побоям.
И Ёншин, как всегда, вытерпит все, что на него обрушится.
http://bllate.org/book/12411/1265764
