— Что это? — Мин Джун, разбирая гардероб Томы, обнаружил маленький чёрный коврик и спросил у Кэнты.
— Это коврик, которым господин Тома пользовался ещё младенцем. Ему он очень нравился, поэтому мы не выбросили его, а сохранили.
Мин Джун внимательно посмотрел на мягкий коврик и, будто что-то придумав, позвал Тому.
— Тома.
Стоит ли удивляться, но Кэнта на самом деле сдал экзамен на учителя начальной школы. Почему же он не пошёл по этой дороге, а оказался якудзой — неизвестно. Одно было ясно: его ровный, монотонный голос следовало использовать только для пациентов с тяжёлой бессонницей. В качестве примера — когда-то Мин Джун пошёл вместе с Томой на его урок. И не прошло и минуты, как Мин Джун начал клевать носом, точно пружинная игрушка.
То, что Кэнта не стал школьным учителем, было для японских детей настоящим везением. А Тома тем временем героически выдерживал его уроки, а сейчас сидел в игровой комнате и грыз белый альбомный лист, держа в руках восковые мелки.
— Мама, Тома здесь! — закричал малыш, увидев Мин Джуна, и подбежал к нему, держа в руках мелки.
— Тома, помнишь, как мы с тобой делали кимпаб?
Мальчик немного задумался, потом расплылся в широкой улыбке и закивал
.
— Угу, чёрный рис.
— Правильно. Чёрный рис. Хочешь, поиграем в «сворачивание кимпаба»?
— Да! Да!
Услышав слово «игра», Тома радостно вскинул руки и, прыгая вокруг Мин Джуна, закричал от восторга.
— Тогда убери мелки и иди руки помой.
— Хорошо!
— А в игре ты будешь рисом.
— Ладно! Тома рис! Рис!
Мин Джун разложил коврик и уложил на него Тому.
— Сегодня день кимпаба! Вот рис — поднимем его вот так…
— Весело! Весело! — малыш корчился от щекотки и заливался смехом.
Мин Джун достал заранее приготовленное жёлтое полотенце и засунул его сбоку.
— А это будет данму-джи. Сегодня у нас только данму-джи, значит, будет кимпаб с ним.
Он стал заворачивать ребёнка в коврик. Вперёд-назад, туда-сюда, и каждый раз Тома визжал от восторга, пока звонкий смех заполнял комнату. В доме, принадлежащем главе якудза, смех ребёнка звучал почти чужеродно. Но Мин Джун чувствовал счастье.
— Ой! Кимпаб лопнул сбоку! — Мин Джун начал щекотать мальчика, а тот корчился, смеялся и извивался, как змейка.
Кэнта наблюдал за этим с тревогой, словно боялся, что Мин Джун переусердствует.
— Что? Кэнта-сан, вам тоже хочется? — спросил Мин Джун, смахивая слёзы смеха.
— Нет… не в этом дело… — Кэнта покачал головой, продолжая следить.
Когда Мин Джун развернул коврик, Тома выкатился из него. В этот момент зазвонил телефон Кэнты. Несмотря на хохот, он почтительно взял трубку.
— Это я. Где Тома? Почему так шумно?
— Господин Мин Джун и господин Тома играют.
— Играют? Дай трубку.
Не уточняя, кого именно, Кэнта протянул телефон Мин Джуну.
— Босс.
Услышав имя Дайки, Мин Джун сразу перестал смеяться и развернул коврик, освобождая Тому.
— Алло, я слушаю.
— Почему так шумно?
— Понимаете…
— Папа! Тома рис! Чёрный рис! — закричал малыш прямо в трубку, решив, что звонит отец.
— Чёрный рис? Ты что, не можешь играть в нормальные игры?
— По-моему, это как раз самая обычная игра. И Томе нравится.
— Я бы хотел, чтобы мой сын стал человеком, а не мелками, грибами или кимпабом.
— Буду стараться.
— Не просто старайся. Сегодня днём уложи Тому поспать часа на два. Я заеду в пять.
— Сегодня мы идём куда-то поесть? О, тогда и я посплю пару часов! Шутка. К пяти всё подготовлю.
— Подготовь только Тому.
Мин Джуна вдруг обдало чувством одиночества и стыда — он поймал себя на том, что ждал приглашения. Будто и правда поверил в то, что стал «мамой» Томы.
— Мы едем в главный дом. Поужинаем как-нибудь в другой раз. — Дайки, словно угадав его настроение, коротко пояснил.
Главный дом… значит, речь о семье Камияма. Но туда Мин Джун всё равно не хотел бы ехать. И всё же стало немного горько.
— Понял, — тихо ответил он и повесил трубку.
---
Ежемесячные собрания Камияма проходили в главном доме, где жил легендарный Шинпей Камияма, прадед Дайки. Там каждый последний понедельник месяца собирались даже руководители дочерних кланов, включая Таичи Камияму из Осаки.
Таичи, второй по рангу в клане, обожал Дайки и во всём ему подчинялся, хотя иногда проявлял болезненную страсть к его вещам — и людям тоже. Но предать его он бы никогда не смог.
В зале собиралось более двухсот офицеров и почти тысяча подчинённых. Всё обсуждали, докладывали, принимали решения. Для маленького Томы это было тяжёлым испытанием, но как наследнику босса ему приходилось присутствовать.
Обычно он лишь показывался на людях, а потом проводил время с прадедом Шинпеем. На такие собрания даже он приходил в костюмчике с шортами. В тот день, когда впервые назвал Мин Джуна «мамой», они как раз возвращались с такого собрания.
По длинному коридору Тома шёл, держась за руку отца.
— Папа, я не хочу чай. Он невкусный.
— Но если дедушка даст, придётся хоть немного выпить.
— Не хочу. Хочу домой. Хочу к маме.
Дайки остановился и посмотрел на сына. Тома почувствовал этот взгляд, опустил голову и принялся теребить край пиджачка.
— Тома. Я ведь говорил, здесь нельзя упоминать маму.
Всё утро мальчик устраивал истерику, отказывался ехать без Мин Джуна. Только после грозного окрика отца его удалось затащить в машину. Щёки у Томы всё ещё были надуты.
— Я виноват… — пробормотал он, едва шевеля губами. А потом вдруг вырвал руку и побежал вперёд:
— Дедушка! Дедушка!
Шинпей Камияма — тот самый человек, что когда-то одним мечом и острым языком подчинил себе всех якудза Токио и создал нынешний могущественный клан.
Сегодня он сам вышел навстречу правнуку. В кимоно, с белыми волосами, он выглядел добродушным деревенским стариком, но глаза его всё ещё сверкали, выдавая закалённого в боях воина.
Заметив бегущего Тому, Шинпей торопливо пошёл ему навстречу и подхватил на руки.
— Ах ты мой щеночек. Сколько раз говорил: так бегать опасно, упадёшь!
— Тома бегает хорошо! Дедушка, можно домой?
— Эй, только приехал, а уже домой? А я ведь чуть не умер от тоски по тебе!
— Ну… тогда я останусь ненадолго, — ответил мальчик серьёзно, кивая.
Тома очень привязался к Шинпею и любил его. Но сегодня, зная, что Мин Джун дома, он хотел как можно скорее вернуться. Тома крепко обнял Шинпея за шею. Тёплый смех Шинпея мягко разлился по коридору.
— Тома, пойдём в большую залу, поздороваемся с дядями и с дядей Таичи. Надо сказать: «Здравствуйте».
Под «большой залой» имелся в виду зал заседаний. Шинпей вошёл туда вместе с Томой, ещё раз напоминая всем о положении мальчика. Он был твёрдо уверен, что это лучшее, что он может сделать для него.
— Здравствуйте, дедушка, — обратился Дайки, кланяясь Шинпею.
— Пойдём в зал заседаний. Но что это с Томой? Сегодня он какой-то невесёлый. Ты не болен?
— Нет.
— Если тебе тяжело одному воспитывать, в любой момент можешь привезти его. Для меня Тома — родная кровь, и я не пожалею для него ничего.
— Я понимаю.
Шинпей, неся Тому на руках, пошёл вперёд. За ним в зал вошли и остальные члены организации, следуя за Дайки. Заседание ещё не началось, поэтому стоял лёгкий шум, но как только Шинпей появился, все склонили головы в знак почтения. Лишь после жеста Дайки люди снова подняли взгляды.
— О, Тома! Я тебя обыскался! — воскликнул Таичи, подбегая к мальчику так же шумно и ярко, как его пёстрый пиджак.
Но Тома, увидев Таичи, крепче прижался к шее Шинпея и отвернул голову.
— Тома, дядя Таичи с тобой здоровается.
— Не хочу, не люблю Таичи. Он всегда «р-р-р» делает. На Тому всё время «рычит»!
Как и следовало ожидать, Таичи, подойдя, легко отобрал Тому у Шинпея и сделал вид, что кусает ему щёку.
— Тома, давай станешь дядиным сыном. Я буду заботиться о тебе лучше, чем папа.
— Не хочу, не люблю Таичи. Дедушка! Дедушка!
Тома начал вертеться, тянулся обратно к Шинпею, и тот, довольный, снова взял его на руки. Видно было, что ему приятно, что ребёнок ищет именно его, — даже острый взгляд Шинпея смягчился.
— Тома, ну подумай хорошенько. Всё, что ты захочешь, дядя купит. Давай будешь моим сыном.
— Нет! Тома — мамы и папы! Мама всегда с Томой вместе спит. И в папиной комнате тоже спал!
В зале воцарилась мёртвая тишина. Шинпей перевёл взгляд на Дайки.
— Что-то странно. Мне не послышалось? Кажется, он сказал «мама»? Босс, Тома правду сказал? — спросил Таичи, ковыряя в ухе и глядя на Дайки.
Дайки сам опешил от услышанного, но, видя всхлипывающего Тому, которого пытался успокоить взглядом, перевёл глаза на Шинпея.
— Это правда?
— Да.
Дайки, неожиданно для всех, без всяких отговорок прямо признал: слова Томы — правда.
— Вот уж правда. Босс, если бы это была женщина — другое дело, но мама… это уже перебор.
— Замолчи, Таичи.
Шинпей резко одёрнул Таичи, и тот тут же замолчал.
— Приведи её на следующую ежемесячную встречу.
Когда Шинпей неожиданно произнёс это, спокойный взгляд Дайки на миг дрогнул.
— Дедушка, но тогда же…
— Ничего страшного. Это ведь мой день рождения, я могу пригласить кого захочу. В тот день собрания не будет, только семейный праздник, так что приводи её. Раз Тома зовёт её мамой, старик тоже должен хоть раз увидеть. Приводи.
С такой жёсткой позицией, что возражения были недопустимы, не только Дайки, но и стоявшие позади Рен и Кэнта все одновременно подумали о Мин Джуне, и мысли у всех переплелись.
---
Мин Джун, в пуховике вышедший в сад, нервно расхаживал и снова посмотрел на часы, которые проверял всего пять минут назад, — всё ждал, когда распахнутся большие ворота.
— Холодно, может, пойдёте внутрь?
Дайки уехал в главный дом на ежемесячное собрание, но по какой-то причине оставил Хакүто присматривать за Мин Джуном. Перед уходом он бросил быстрый взгляд на Мин Джуна и коротко приказал: «Хакүто, остаёшься». Потом, не обращая внимания на рыдания и протесты Томы, посадил его в машину и поспешно уехал.
Тогда Мин Джун только и подумал:
«Да я и не сбегу. Ты что, приставил эту жабу, чтобы следил, вдруг я убегу? Вот гад».
Но сейчас он с ума сходил только от тревоги за Тому. Сердце рвалось от мысли, что ребёнок мог заплакать, пойти против Дайки — а вдруг тот ударит?
Мин Джун перевёл взгляд на Хакүто, который, в одной куртке, переминался с ноги на ногу. И посмотрел так, будто хотел прожечь его насквозь — вместо того, чтобы злиться на Дайки.
— Босс никогда не поднимет руку на господина Тому. В принципе, он не любит насилие.
Хакүто, будто угадав мысли Мин Джуна, сам дал ответ, который тот жаждал услышать.
— Не верю я. Вы же сами видели? Чуть не проткнул мне лицо дротиком.
— То было… просто хотел немного припугнуть.
— Чтo ж, второй раз так “припугнёт” — и моей жизни конец. Но почему они до сих пор не приехали? Звонили уже давно. Зачем им ехать колонной, да ещё и медленно? Это же для обычных людей сплошная угроза на дороге.
— Прошло всего десять минут с момента звонка. От главного дома сюда минимум час езды.
— Тогда позвоните и дайте Томe трубку.
— Кто, я? Не хочу.
От прямого отказа Хакүто Мин Джун так свирепо уставился на него, что тому пришлось сдаться и достать телефон.
— Это я, старший брат. Господин Тома ещё не спит? Тогда господин Мин Джун хотел бы с ним поговорить. Прошу. Вот, держите.
Мин Джун вырвал телефон, словно добычу, и прижал к уху. Уже оттуда доносился голос Томы, зовущий маму.
— Мама? Мама.
— Тома, это мама. Папа тебя не ударил?
— Нет, не бил. Мы уже едем.
— Мама тоже ждёт тебя. С дедушкой хорошо поиграл?
— …Мама. Это Тома виноват…
— Нет, почему ты плачешь? Всё в порядке. Мама в порядке.
Мин Джун подумал, что ребёнок всё ещё переживает, что его оставили, и стал утешать разрыдавшегося Тому.
— Тома ни в чём не виноват. Всё хорошо. Ради Томы мама всё сделает.
Мин Джун сказал это, имея в виду лишь: «подождать дома — не проблема». Но Тома тут же перестал плакать и радостным голосом воскликнул:
— Тогда пойдём вместе. Обязательно!
Мин Джун громко пообещал «обязательно» и закончил разговор.
«Фух, хорошо, значит, не бил. Но куда это он звал? Иногда я вообще не понимаю, что Тома говорит. Непригоден я, видно, в мамы».
Что именно имел в виду Тома под этим «обязательна вместе», Мин Джун понял лишь через час — и тогда, в кабинете Дайки, он отчаянно сопротивлялся.
— Никуда я не пойду! Да вы что, знаете, что это за место? Я ещё на пороге от страха окочурюсь. Тут-то я только ради Томы держусь, а так каждый день живу в ужасе!
— В ужасе?
При слове «ужас» лицо Дайки резко исказилось. Он шагнул ближе, и Мин Джун сам невольно встал по стойке смирно, но неожиданно продолжил, выдержав его взгляд.
— Я постоянно боюсь, что в любой момент ворвутся якудза с мечами. Что трупы будут лежать кучами. А я же учусь на медбрата, крови не переношу! И что тогда? Где мне прятать Тому? И так далее… Всегда тревожно.
— Ты насмотрелся фильмов. И вообще, тревогу должен испытывать тот, кто каждый день вляпывается в неприятности, а не ты.
Дайки снова успокоился и сказал тихо:
— Не хочешь идти — не заставлю. Уговаривать не буду. Но что насчёт обещания, которое ты дал Томe?
— Какое обещание?
— Он сказал: “Мама пообещала пойти вместе”. Ты что, соврал этому малышу?
Взгляд Дайки стал острым.
«Вот уж проситель! Лучше бы на колени встал, умолял…» — подумал Мин Джун и стал вспоминать, когда же он такое обещал.
«Тогда пойдём вместе. Обязательно».
Вспомнив слова Томы, Мин Джун бессильно осел на месте.
— Слушайте, у меня сердце слабое. Иногда само собой сбивается ритм, похоже на аритмию. В таком состоянии я не вынесу этих… условий. Моя нежная душа этого не выдержит. Тома ведь поймёт, да?
Когда Мин Джун начал свою излюбленную бессвязную болтовню, Дайки нахмурил брови, сдерживая раздражение, и тихо спросил:
— Ему всего три года. С трёхлетки ты ждёшь такого понимания? Так что ты решил?
Мин Джун вскочил, и, хотя во всём был виноват Тома, смело уставился на Дайки:
— Но почему я должен переодеваться в женщину?!
— Потому что ты мама.
— Ах да, я же мама… Но почему именно кимоно?
— Потому что у тебя нет груди.
— Ах да, груди у меня нет.
Мин Джун кивнул, будто всё стало ясно.
— Значит, я мужчина, поэтому нужно нарядить меня в женщину. Поскольку груди нет — платье не подходит, придётся надеть кимоно. А ещё придётся учить чайную церемонию, чтобы понравиться дедушке, любящему чай. Так?
— Так.
Слова Дайки подтвердили и остальные — Рен, Хакүто и Ицуки, грозный, но по-своему милый.
— Но что же делать? Я не могу пить этот чай, он слишком горький. Как только пробую — меня выворачивает.
Мин Джун пожал плечами и оглянулся вокруг. Ну не может он, и всё. К тому же он не способен сидеть в позе сейдза: однажды попробовал — и тут же свело ноги.
С наивной улыбкой он посмотрел то на Дайки, то на Рена, Хакүто и Ицуки. Но Дайки обрушил на него тяжесть десятитонной тишины и сказал лишь одно:
— Свяжитесь с старухой Мэйсой. Если за месяц не сделаете из него женщину — забудьте про дыхание.
— Есть.
— Понял, босс.
— Жизнью клянусь.
---
— Ай! Больно!
Стоило Мин Джуну в женском юкато чуть съехать с позы сейдза, как розга Мэйсы тут же опустилась на его бедро. Но даже после удара он не смел возразить и только вытер слёзы.
И неудивительно. Мэйса была второй женой Шинпея и той самой духовной матерью, что воспитала беспощадного Дайки. Безоговорочно подчиняясь Дайки, она в то же время таила злобу на Шинпея — и теперь, похоже, решила использовать случай, чтобы подшутить над ним. Поэтому она с особым рвением взялась за обучение Мин Джуна.
Сейчас он учил чайную церемонию. Но для Мин Джуна было мучением не то, что нужно пить чай, а то, что он не мог просидеть на коленях и минуты.
— Как так? Даже 30 секунд высидеть не можешь — позор.
— Ну, в позе “по-турецки” я могу, а это слишком тяжело.
— По-турецки? Как женщина в юкато может говорить такие ужасные слова? Я же сказала: считай себя женщиной!
http://bllate.org/book/12398/1105530
Готово:
