Егёль моргнул, ошеломлённый словами Чэ Халяня.
— Т… торговец? — выдохнул он. — Ты стал торвговцем?
Это было поразительнее, чем само падение Куньлуня.
Вообразить Чэ Халяня — не воина, не ученика Куньлуня, а простого торговца — казалось невозможным.
Проще было поверить, что вся секта погибла, чем принять такое.
Говорят, ребёнок растёт не по воле родителей, а по собственной — но это было уже нечто за гранью разумного.
Куньлунь никогда бы не отпустил такого гения, как его старший брат.
После демонического вторжения секта нуждалась бы в каждом крошечном куске таланта Халянч, чтобы возродиться.
— Что случилось в тот день? — торопливо спросил Егёль. — Твой даньтянь был разрушен? Или… это какая-то неизлечимая рана?..
В панике он резко сел и потянулся вперёд, пытаясь ощупать Халяня — поразительно ловко для человека, которого врачи сочли безнадёжным.
Халянь, застигнутый врасплох такой внезапной реакцией, позволил ему.
Егёль подался вперёд на коленях, но, потеряв равновесие у края постели, почувствовал, как тело опрокидывается.
Даже для эспера двигаться вслепую было испытанием — он не мог удержаться.
Он падал.
— …Егёль!
Его лицо уткнулось прямо в грудь Халяня.
Пальцы зацепились за ткань — и, пытаясь не упасть, он понял, что непреднамеренно порвал её.
И тогда осознал — он видит.
— А…
Повязка на глазах ослабла во время суматохи.
Зрение оставалось мутным, но достаточно чётким, чтобы различить обнажённую кожу перед собой.
Белая.
Ученики Куньлуня всегда имели кожу, загрубевшую и обожжённую солнцем — годы тренировок на заснеженных вершинах оставляли след.
Свет, отражённый от вечных снегов, жёг сильнее, чем летнее солнце.
Халянь был одним из самых светлокожих — но никогда таким бледным.
Значит, он и вправду больше не часть Куньлуня…
Безупречная белизна кожи делала это очевидным.
Такое тело не могло принадлежать истинному воину — на нём не было ни одного шрама.
Егёля охватило странное чувство потери.
— Ты… видишь?
Голос Халяня дрогнул. Он наклонился ближе, и теперь лицо, которое раньше туманилось в воспоминании, проступило ясно.
Мужчина — как изваяние из нефрита, холодный, совершенный.
В прошлой жизни, когда память уже стиралась, Егёль мог видеть это лицо только во сне.
Теперь Халянь казался старше, более зрелым, но то же спокойное, благородное достоинство осталось прежним.
— Я вижу. Немного размыто, но… да.
— Какое чудо… Все врачи говорили, что ты больше никогда не увидишь.
Облегчение, недоверие, радость, растерянность — всё смешалось на лице Халяня.
Егёль жадно ловил глазами каждую деталь.
Даже став торговцем, он не растерял выучку: под разорванной тканью грудь оставалась крепкой, а рефлексы — прежними. Он поймал Егёля прежде, чем тот упал.
Он стал торговцем, потому что потерял внутреннюю силу?
Егёль, не имея собственного даньтяня, не мог ощущать энергию других.
Даже в прошлой жизни, обучаясь боевому искусству, он так и не смог постичь истинную глубину силы Халяня.
— Я сейчас же приведу лекаря, — сказал тот. — Сначала перевяжем глаза заново. Нет — сначала закрой их.
Егёль послушно опустил веки.
Он чувствовал, как руки Халяня, осторожные, но напряжённые, вновь оборачивают повязку.
Даже в спешке движения оставались точными — только пальцы дрожали.
Про Куньлунь я спрошу потом, решил Егёль.
Сейчас главное — восстановиться.
Его гид, каким бы спокойным он ни казался, выглядел слишком хрупким, будто мог упасть в обморок от волнения.
Любой эспер знал: рядом с гидом нужно быть мягким и безобидным.
Те, кто проявлял жадность слишком рано, часто оставались брошенными — и потом могли сожалеть об этом всю жизнь.
Егёль не собирался становиться одним из таких глупцов.
— Ах… умираю прямо здесь, — пробормотал он, слабо улыбаясь.
— Проверь его пульс.
раздался рядом новый женский голос, лёгкий и насмешливый, мгновенно разрушивший напряжённую тишину.
Услышав незнакомку, Егёль инстинктивно напрягся, но спокойный шёпот Халяня тут же его успокоил:
— Это Самран. Она не причинит тебе вреда.
— Привет. Я… кхм… Самран, помощница нашего господина, — представилась женщина.
В тот момент Егёль снова ясно осознал — это не Куньлунь.
Среди Девяти Великих Сект — Куньлуня, Шаолиня и Удана — не принимали женщин в ученицы.
— Я не против осмотра, но… — он запнулся, затем добавил тихо:
— Мой старший брат мог бы… подержать меня за руку, пока вы будете смотреть?
Наполовину всерьёз, наполовину в шутку.
Он говорил себе, что это просто естественное желание больного искать утешения, но в глубине души знал — не хотел отпускать.
Даже с завязанными глазами он ощущал присутствие своего гида, как птица чувствует ветер.
— Это не будет слишком навязчиво?
— Конечно, нет, — мягко ответил Халянь.
Он подошёл ближе, взял Егёля за руку и помог приподняться.
Егёль слегка откинулся назад, опираясь на его грудь, и ощутил надёжное, тёплое спокойствие.
— Хорошо, сейчас я проверю твой пульс. Не пугайся, — сказала Самран.
Её пальцы оказались ледяными, прикосновение вызвало дрожь по всему телу.
Егёль позволил ей взять пульс только потому, что рядом был Халянь — иначе, возможно, инстинктивно отпрянул бы.
— Ох? Неужели я и вправду такой талантливый лекарь? — в её голосе звучала лёгкая насмешка, совсем неуместная при осмотре.
— Твои меридианы раньше были полностью искажены, а теперь, после нескольких дней отдыха, почти в норме! Даже кости срослись. Как странно…
— Значит, он исцелился? — спросил Халянь, и в голосе его послышалась сдержанная надежда.
— Немного слаб, но да — как человек после тяжёлой простуды. Немного размяться на тренировочном дворе, как следует вспотеть — и будет здоров!
От этого абсурдного «назначения» Егёль едва не фыркнул.
Он всерьёз начал сомневаться, что Самран вообще врач. Неужели Халянь пригласил в дом самозванку?
— Нужно осмотреть и его глаза. Где ближайший лекарь?
— Ближайший — в Хунье, три дня пути, если ехать без остановок.
Хунье… Незнакомое название. Егёль молча слушал.
— Разве не было одного ближе, в день пути отсюда? — спросил Халянь.
— Был, но после нападения шайки несколько дней назад он перебрался в Сычуань. Мир сошёл с ума — нигде больше не безопасно, — вздохнула Самран, цокнув языком.
— Тогда отправь людей в Хунье. Если усомнятся, скажи, что я дал разрешение.
— Да, господин.
Она ушла. Щелчок двери подтвердил её уход.
— Значит, эта женщина не врач? — спросил Егёль.
— Нет, — ответил Халянь, — хотя у неё много навыков. Она помогает мне в торговых делах.
— Давно ты её знаешь?
На мгновение рука Халяня, лежавшая на плече Егёля, застыла, а потом мягко опустилась.
— Ты… очень любопытен, — произнёс он тихо, без упрёка, словно сам с собой.
Егёль почувствовал, как сердце пропустило удар, но когда Халянь погладил его по волосам, он расслабился.
— Несколько лет, — добавил тот.
Несколько лет.
Слишком неопределённо, без точности — не то чтобы Халянь что-то скрывал, просто, похоже, это не имело для него особого значения.
Любопытство Егёля только усилилось.
Сколько же времени прошло с моей смерти?
Он не мог дождаться приезда настоящего лекаря.
Когда снимут повязку, когда он снова сможет взглянуть в глаза старшему брату — он спросит обо всём.
О каждом вопросе, что до сих пор оставался несказанным.
Егёль сжал руку Халяня покрепче.
— Побудь со мной, пока я не усну.
Сон вновь подступал — мягкий, тяжёлый, как туман.
Перед тем как погрузиться в темноту, Егёль успел заметить сквозь повязку лёгкий кивок силуэта Халяня.
На губах Егёля появилась слабая улыбка, и он провалился в сон.
Халянь долго смотрел на него, на мирное выражение лица, на мягкий изгиб губ, пока тени не удлинились и за окном не начал сгущаться вечер.
Он поднял свечу, оставленную кем-то из слуг, и поставил её рядом с кроватью.
Но, потянувшись за спичкой, не нашёл ни одной.
Тихо цокнул языком, глядя на незажжённый фитиль.
Он мог бы пойти зажечь её… но вспомнил данное обещание.
Я не оставлю его одного.
Убедившись, что повязка на месте, Халянь поднял руку.
И в его ладони, в чистом воздухе, вспыхнуло пламя.
Сам-ма-джин-хва — Истинное Пламя Тройного Сосредоточения.
Лишь мастера, достигшие глубочайших уровней внутреннего совершенства, могли управлять им.
И вот Чэ Халянь — тот самый «падший ученик Куньлуня» — вызывает это божественное пламя… просто чтобы зажечь свечу.
Осторожно, чтобы не разбудить Егёля, он коснулся живым огнём фитиля.
Когда свеча вспыхнула и её мягкий свет разогнал тьму, Халянь позволил пламени на своей ладони угаснуть.
Он сел у кровати, и колеблющееся свечение легло тёплым золотом на спящее лицо Егёля.
Впервые за долгие годы на него снизошло спокойствие — такое тихое, будто весь хаос и шум его жизни растворились без следа.
Он часто ловил себя на мысли:
Если бы тот мальчишка выжил… если бы вырос как обычный ученик… кем бы он стал?
Эта привычка — одна из немногих, что приносили утешение.
Он не мог представить собственного будущего, поэтому долгие, одинокие годы заполнял мечтами о чужом.
Возможно, именно поэтому, когда они встретились вновь, он узнал Егёля мгновенно — не как ребёнка, а как человека, который жил, страдал и выстоял.
Что же ему довелось пережить за это время?..
Халянь так и не смог принять смерть ученика.
Он никогда не ходил искать тело — не осмелился подтвердить то, чему сердце отказывалось верить.
Когда наконец обрёл свободу, возможность сделать выбор, — было уже слишком поздно.
И потому он похоронил того мальчика — вместе с памятью о кровавом дне — глубоко в сердце, не надеясь, что когда-нибудь увидит его вновь.
Но теперь он был здесь — живой.
Израненный, искалеченный, против всякого здравого смысла.
Его тело хранило следы насилия, меридианы были изломаны, даньтянь разрушен, а сила, некогда яркая, превратилась в слабость.
Его юность застыла, а глаза… полны теней кошмаров, рожденных из мрака.
И это невозможное выздоровление…
— Спи спокойно, — прошептал Халянь, и его холодные глаза смягчились,
когда он провёл ладонью по щеке Егёля.
— Больше никакой боли. Больше никаких кошмаров…
Он не помнил ни одной колыбельной, достойной того, чтобы её спеть.
Но если бы мог разорвать тьму, что преследовала его младшего во сне, —
этого было бы достаточно.
Для Чэ Халяня — этого было достаточно.
http://bllate.org/book/12382/1104349
Готово:
