— Се Цзиньсуй, с твоей ногой ещё можно что-нибудь сделать?
Мэн Чаньнин вдруг опустилась на корточки и, обхватив его ноги, зарыдала во весь голос. Се Цзиньсуй растерялся окончательно:
— Да с ногой всё в порядке! Что лечить-то?
Но Мэн Чаньнин не слушала его оправданий — она твёрдо решила, что с его ногой беда. Так они и простояли на холодном ветру, пока Мэн Чаньнин не выплакалась досыта и не уснула от усталости.
Се Цзиньсуй посмотрел на её заплаканное лицо, испачканное слезами, как у маленькой кошки, и вздохнул:
— Ладно уж, моя маленькая госпожа. Когда ты трезвая — дерзкая, даже дерзче меня, а стоит только выпить — сразу слёзы хлынут рекой.
Он хотел поднять её и отвезти домой, но Мэн Чаньнин уперлась и ни за что не давала себя поднимать. В конце концов Се Цзиньсуй просто закинул её себе на спину — и только тогда она успокоилась.
Тёплое дыхание щекотало ему шею, заставляя кожу краснеть. Он услышал её бормотание:
— Се Цзиньсуй… я обязательно буду тебя защищать. Обязательно.
Лунный свет озарял улицу, их тени вытягивались на земле, фонари горели, издалека доносился стук ночного сторожа.
Се Цзиньсуй вдруг почувствовал, как сердце наполнилось теплом.
— Фу… — пробормотал он. — Мне, молодому господину, разве нужна защита от какой-то девчонки?
И всё же внутри было невероятно тепло. С тех пор как ему исполнилось десять лет, никто больше не говорил ему таких слов. Люди либо сторонились его, либо льстили, пытаясь использовать.
Никто никогда не говорил: «Се Цзиньсуй, я тебя защитлю».
Пусть он и не нуждался в чьей-то защите — ведь сам прекрасно справлялся, — но одно лишь это намерение согревало душу.
Его уши покраснели в темноте, к счастью, никто этого не видел. Он тихо рассмеялся:
— Ну ладно… если хочешь меня защищать — почему бы и нет.
Мэн Чаньнин… если ты будешь добра ко мне, то и я постараюсь быть добр к тебе.
Мэн Чаньнин… ведь это ты сама сказала, что будешь меня защищать. Так что теперь береги меня как следует.
Когда Мэн Чаньнин проснулась после вчерашнего, голова раскалывалась. Увидев знакомую обстановку, она начала стучать себя по лбу:
— Чанцин! Чанцин!
Чанцин вошла, как всегда холодная и невозмутимая:
— Проснулась? Тогда пей отвар от похмелья.
Мэн Чаньнин выпила отвар и спросила:
— Как я вообще домой попала? Помню, пила вина с Цзо Лу в таверне.
— Вчера вечером тебя привёз Се Цзиньсуй.
— Се Цзиньсуй? — Мэн Чаньнин удивилась. — Почему это он меня провожал?
— Откуда мне знать, — ответила Чанцин, собирая посуду.
— Надеюсь, я ничего такого не натворила? — забеспокоилась Мэн Чаньнин. Её поведение в состоянии опьянения, как ей «говорили», мягко выражаясь, оставляло желать лучшего. Если она уже сейчас перед свадьбой выставит себя в дурном свете, то этот придирчивый Се Цзиньсуй непременно будет держать это в уме и без конца насмехаться!
— Не знаю, что там на улице творилось, — сказала Чанцин, — но когда вернулась, спокойно спала у него на спине.
— Ну, слава небесам! — облегчённо выдохнула Мэн Чаньнин. Когда она спит, выглядит вполне прилично. Значит, по дороге, скорее всего, не устроила скандала.
Успокоившись, она снова погрузилась в мучительные размышления о том, как стать достойной женой наследника маркиза.
Шестого числа шестого месяца — благоприятный день для свадьбы.
Красные фонари уже развешаны, иероглифы «Си» — счастье — приклеены повсюду, громкие хлопки петард не смолкают.
Мэн Чаньнин смотрела в зеркало на своё отражение в алой свадебной одежде — яркое, как пламя, словно само солнце. Её мать, обычно прикованная к постели, теперь, опираясь на трость, дрожащими руками надевала ей фениксовую корону.
— Матушка… — тихо позвала Мэн Чаньнин отражение плачущей женщины в зеркале.
Мать вытерла слёзы рукавом:
— Сегодня ты так прекрасна, Чаньнин… Если бы твой отец был жив, он тоже плакал бы от радости.
Мэн Чаньнин встала, подняла руки до уровня лба и совершила перед матерью прощальный поклон.
— Матушка, я обещаю, что проживу долгую, счастливую и спокойную жизнь. А вы — берегите здоровье и доживите до старости, чтобы увидеть моё счастье.
— Обязательно, обязательно… — мать с трудом подняла её, опираясь на служанку, и аккуратно вытерла слёзы с лица дочери. Затем взяла свадебное покрывало и накрыла ей лицо.
Снаружи раздался весёлый звон колокольчиков и барабанов — жених прибыл за невестой.
Мать, прислонившись к дверному косяку, дрожащим голосом произнесла:
— Чаньнин… пусть твоя жизнь будет долгой и спокойной.
Чанцин поддержала Мэн Чаньнин, помогая ей переступить порог. На улице она остановилась и тихо сказала:
— Госпожа, у нас больше нет родственников. Позвольте брату понести вас хотя бы этот отрезок пути.
— Хорошо.
Чанчжэн осторожно поднял сестру на спину. Его движения, обычно неуклюжие и простодушные, теперь были твёрдыми и уверенными, как гора. Дойдя до ворот, он опустил её на землю. Мэн Чаньнин почувствовала, как её руку берёт другая — гладкая, нежная, почти женская.
— Мэн Чаньнин, я пришёл за тобой.
Се Цзиньсуй взял её за руку — она была холодной и напряжённой. Он помог ей сесть в паланкин. Посажёная мать громко возгласила: «В путь!» — и звуки свадебной музыки взметнулись к небесам. Вся улица ликовала, празднуя счастье молодожёнов.
Мэн Чаньнин сидела в паланкине, оглушённая шумом и радостными криками. Вдруг ей почудилось:
— Уэйшэн… потише.
Сердце её мгновенно похолодело. Она вспомнила, как вчера, напившись с Цзо Лу, тот сказал: «Чаньнин, они вернулись». Неужели этот голос, сказавший «Уэйшэн», принадлежал тому самому человеку? Или это просто галлюцинация от тоски?
Громкие хлопки петард и шум толпы заглушили все мысли. «Ладно, — подумала она, — что должно случиться — то случится. Кого не суждено увидеть — не увидишь».
Она сжала в руке свадебное одеяние и перестала думать об этом.
Наряд был сшит императорскими вышивальщицами — каждая строчка, каждый узор проделаны с невероятной тщательностью. Одежда требовала уважения и бережного отношения. Мэн Чаньнин разгладила складки и вспомнила о своём свадебном покрывале с вышитыми «четырьмя несуразностями». Это показалось ей забавным, и настроение немного улучшилось.
Под звуки музыки паланкин остановился. В руку Мэн Чаньнин вложили красную ленту. Се Цзиньсуй тихо сказал:
— Иди за мной.
Её сердце сразу успокоилось — точно так же, как в прошлой жизни, когда он, стоя за решёткой темницы, сказал: «Я пришёл проститься с тобой».
Во дворце началась церемония. Под звуки ритуальных песнопений они поклонились Небу и Земле, после чего Мэн Чаньнин проводили в свадебные покои.
Сидя на кровати под красным покрывалом, она впервые по-настоящему осознала: с этого момента она и Се Цзиньсуй связаны навеки. В болезни и здравии, в беде и достатке — их судьбы теперь едины и неразделимы.
— Госпожа, может, есть хотите? — тихо спросила Чанцин.
Мэн Чаньнин покачала головой.
— Господин, скорее всего, ещё долго не придёт. Может, перекусите хоть что-нибудь? Так велела госпожа, — настаивала Чанцин. Ведь Мэн Чаньнин ещё с рассвета не ела — с самого начала сборов и нанесения макияжа.
Мэн Чаньнин не успела ответить — дверь скрипнула и отворилась.
Под покрывалом она видела лишь пару больших красных сапог с вышитыми уточками, играющими в воде — точно такие же, как у неё.
Се Цзиньсуй вошёл и сразу выгнал всех слуг из комнаты. В покоях мерцали красные свечи, на стене отражалась изящная тень девушки — тихая и прекрасная.
Вдруг он тихо рассмеялся:
— Это покрывало вышивала ты?
Вся её тревога, связанная с ожиданием, как он снимет покрывало, мгновенно исчезла. Она и знала, что между ними не место сентиментальным глупостям.
— Ну да, и что? — процедила она сквозь зубы, хотя признавать не хотелось.
Услышав подтверждение, Се Цзиньсуй не смог сдержать смеха:
— Ха-ха! Люй Чуань сказал, что это утки, Ли Цзюй — что это фазаны, а Цзи Линь вообще утверждал, что на свадебном покрывале должны быть мандаринки! А по-моему, это явно глупая свинья! Ха-ха-ха! Где это видано, чтобы у мандаринки был такой огромный живот?! Ха-ха-ха!
Он стоял перед ней и смеялся без стеснения. Мэн Чаньнин сжала кулаки:
— Ну так снимай скорее!
— Ни за что! Хочу ещё полюбоваться твоим шедевром. Если вдруг сошьёшь мне что-нибудь — носить на людях точно не посмею. Хотя… тебе-то, конечно, не стыдно — сама и носишь! Ха-ха-ха!
Се Цзиньсуй наконец поймал её на чём-то, и не собирался упускать шанс. Всё это время она держала его в ежовых рукавицах, а сегодня настал его черёд мстить!
— Хмф! Мечтай! Больше никогда не вышью тебе ничего! Если сейчас же не снимешь покрывало — я сама это сделаю! — разозлилась Мэн Чаньнин. Неужели уж так плохо? Ведь она столько времени потратила на эту работу! Разве ребёнок не любит свою мать, даже если та некрасива? Так и она не позволит ему насмехаться над своим творением!
— Эй-эй! Нет-нет, это должен делать я!
— Тогда чего ждёшь? Быстрее!
— Какая невеста сама торопит жениха снять покрывало? — ворчал он, но всё же взял свадебный крючок и начал медленно приподнимать ткань.
Сначала показался подбородок, потом румяные щёки и длинные ресницы, которые трепетали, как крылья бабочки, — и каждое мгновение врезалось в сердце Се Цзиньсуя.
Наконец Мэн Чаньнин увидела свет. Она опустила глаза на пару секунд, а затем подняла их на Се Цзиньсуя. Его фигура в свадебном наряде казалась особенно стройной и высокой, алый цвет добавлял праздничности, а его обычное дерзкое выражение лица делало его похожим на соблазнительного духа — невозможно было не поддаться его очарованию.
От одного этого взгляда Се Цзиньсуй услышал, как громко заколотилось его сердце — «тук-тук-тук», будто конь несётся вскачь.
— Се Цзиньсуй! Мы больше не выдержим! Выходи скорее, а то начнём шуметь в твоих покоях! — раздался снаружи пьяный голос Ли Цзюя.
Се Цзиньсуй пришёл в себя:
— Иду! Ещё немного потерпите!
Мэн Чаньнин заметила, что покрывало всё ещё висит на крючке, и быстро схватила его, смяла в комок и спрятала за спину. «Смеёшься? — подумала она про себя. — Попробуй сам вышей!»
Се Цзиньсуй поставил крючок и принёс два бокала вина. Они переплели руки и выпили залпом.
Выпив вино вместе, они связали свои судьбы на всю жизнь.
— Вообще-то… покрывало получилось неплохим, — неожиданно сказал он.
Мэн Чаньнин нахмурилась. Не надо! Такие фразы только усугубляют ситуацию. Она-то прекрасно знает, как оно выглядит!
Се Цзиньсуй, видя её молчание, неловко замялся:
— Я велел приготовить тебе еду. Если проголодаешься — ешь, не стоит церемониться с этикетом.
Мэн Чаньнин кивнула.
Се Цзиньсуй сам не понимал, почему вдруг так сильно забилось сердце. Ведь последние три месяца она постоянно его дразнила, а он спокойно это терпел. Неужели он просто… восхитился её красотой?
— Мне нужно вернуться к гостям. Отдыхай, — сказал он и, чувствуя, как в груди бьётся испуганная птичка, поспешно вышел из комнаты.
Мэн Чаньнин выдохнула с облегчением. Оглядев комнату, она отметила, что праздничное убранство скрыло первоначальный стиль — строгий, сдержанный, но роскошный. Она ожидала, что Се Цзиньсуй выберет максимально вычурное оформление, но здесь почти не было ничего кричаще-роскошного.
Мебель расставлена идеально — комната заполнена ровно на шестьдесят процентов: не слишком пусто и не слишком тесно.
Подойдя к столу, она увидела множество сладостей. Взяв кусочек лотосового пирожного, она положила его в рот — сладкий, нежный, тающий во рту, именно то, что ей нравится.
Рядом стоял лакированный ланч-бокс. Любопытная, она открыла его и увидела внутри пластинку сливовых цукатов и двух сахарных человечков. Эти фигурки были крупнее обычных, с тончайшими деталями — даже узоры на свадебных одеждах были чётко прорисованы. Один человечек скромно опустил глаза, другой — весело улыбался, руки на боках.
Мэн Чаньнин не удержалась и рассмеялась:
— Я точно не из тех, кто стесняется! Этот, с руками на боках и довольной улыбкой, — это я!
Она закрыла коробку, решив подождать возвращения второго участника этой сцены, чтобы вместе насладиться угощением — или сохранить фигурки на память.
А Се Цзиньсуй в это время в зале принимал поздравления. Он почти не отказывался от выпивки, и Ли Цзюй, Люй Чуань и другие давно уже валялись под столом. Только Цзи Линь изредка мог ещё отбиться от очередной чарки.
http://bllate.org/book/10577/949495
Готово:
