Его неподвижность была по-настоящему пугающей — никто не знал, когда он вдруг двинется. Каждый раз, как он наконец решался начать, это выглядело так, будто мертвец вдруг ожил.
Жун Цяо лишь надеялась, что он поскорее закончит рисовать и не уйдёт снова в своё состояние на двадцать с лишним часов без еды и воды.
Она часто думала: хорошо бы, если бы она могла касаться вещей. Тогда бы она приготовила ему что-нибудь поесть и даже заставила бы съесть — пусть и силой.
Но это были лишь беспомощные мечты.
Примерно через полчаса Фу Лицзэнь пошевелился. Он встал и начал смешивать краски.
Сам по себе он рисовал быстро, но постоянно сомневался. Когда наконец цвета сложились в узнаваемые очертания, он несколько раз заносил кисть над центральным пустым местом холста — и каждый раз отводил её обратно.
Его движения повторялись снова и снова, но рука никак не решалась опуститься.
Жун Цяо смотрела со стороны и нервничала, но не смела мешать. Она пристально вглядывалась в уже нарисованное — и вдруг почувствовала знакомство.
Нахмурившись, она напряглась изо всех сил: где же она это видела?.. Ах! Вспомнила! Ведь это же магазин художественных товаров!
Половина стеллажа, рамка с обоями у двери, за прозрачной витриной — смутные очертания проезжающих машин…
С таким ракурсом… Взгляд Жун Цяо переместился с холста на Фу Лицзэня. Неужели он хочет нарисовать того большого чёрного пса?
Ей показалось это маловероятным: за все эти годы, за всю свою жизнь — даже за несколько жизней — он ни разу не рисовал людей или животных.
Но этот пёс напомнил ей её собственную собаку — Жирного Буньчика.
Жирный Буньчик изначально принадлежал старому дровосеку-вдовцу, жившему у подножия горы. Его звали Даху, но имя сменили после случая: однажды старик купил два мясных буньчика, один упал на землю — и пёс тут же его схватил! С тех пор, каждый раз глядя на собаку, старик вспоминал тот самый буньчик. Вскоре, когда его звали «Даху», тот не реагировал, а на «Жирный Буньчик» — мчался без промедления.
Так Даху и стал Жирным Буньчиком.
Жун Цяо впервые увидела его в девять лет.
Однажды в лунный декабрьский вечер её заперли в маленьком храме монастыря Жэньсинь на пологом склоне горы, чтобы она «успокоила дух». Пёс тогда неизвестно откуда выбрался и пригрел её. С тех пор между ними завязалась крепкая дружба.
Через два года старик умер, и Жун Цяо приютила пса, которому грозило стать бездомным. В двенадцать лет, возвращаясь в столицу, она взяла его с собой и поселила за городом, в поместье, навещая раз в несколько дней.
Позже, когда она встретила Фу Лицзэня, собаку в основном стал держать он.
В итоге Жирный Буньчик стал слушаться только его.
Жун Цяо покачала головой, прогоняя воспоминания, которым уже не один десяток лет. Она-то помнила всё это, но как Лицзэнь мог помнить? Наверное, просто совпадение.
Фу Лицзэнь наконец отложил кисть, аккуратно снял лист и сложил его. Затем взял нож для резки бумаги.
Жун Цяо: «…»
Раздался шуршащий звук — «цзы-цзы». Она вздохнула: ну конечно, получилось слишком натянуто.
Он убрал испорченный эскиз и положил на мольберт новый лист, начав с нуля.
Во второй попытке, дойдя до ключевого момента, он снова не смог опустить кисть. Наконец, решившись, он лишь наметил силуэт собаки — и снова отложил кисть.
Он встал и вышел из мастерской, направившись в ванную, где принялся снова и снова мыть руки.
Очевидно, он нервничал.
— Я… однажды держала собаку. Очень похожую на ту, что мы сегодня видели, — осторожно заговорила Жун Цяо. Если Лицзэнь не против, возможно, рассказ о Жирном Буньчике подскажет ему что-то.
Фу Лицзэнь выключил воду и помолчал немного, прежде чем спросить:
— Какие чувства?
— Чувства?.. Я бы сказала — счастье и радость. Ты можешь это понять?
Она не хотела его обижать, но такова была правда: сколько бы подробных и ярких слов она ни подбирала, чтобы описать свои ощущения, Фу Лицзэнь всё равно не поймёт.
И он действительно промолчал.
— Но я могу рассказать тебе кое-что о нём. Хочешь послушать?
Фу Лицзэнь подумал и кивнул:
— Говори.
Жун Цяо облегчённо выдохнула и подобрала слова:
— Мою собаку звали Жирный Буньчик. У него была чёрная шерсть, и он был очень крепким…
Всё это она переживала в мыслях столько раз, что теперь могла вспомнить каждую деталь с поразительной точностью — всё, что когда-то забылось или ускользнуло, давно было восстановлено в памяти.
— По разным причинам я не могла держать его рядом, поэтому навещала лишь время от времени. Сначала он сильно ко мне привязался: как только я приходила, сразу выкапывал спрятанную кость и приносил мне. Куда бы я ни шла — он следовал за мной, не отходя ни на шаг.
— Но потом… — Жун Цяо посмотрела на Фу Лицзэня, её взгляд стал невероятно нежным, а голос — протяжным: — Появился другой хозяин, и он его «испортил» — перестал ластиться.
Фу Лицзэнь поднял глаза в сторону её голоса.
Жун Цяо смотрела ему прямо в глаза и мягко улыбнулась:
— Он проводил с ним гораздо больше времени. Хотя это была всего лишь глупая собака, тот хозяин даже брал его на охоту… Потом он перестал цепляться за меня. Я думала, его совсем переманили. Но однажды, когда я снова уезжала из поместья, я откинула боковой занавес кареты и взглянула наружу.
— Он бежал следом. Но как только заметил, что я смотрю, сразу остановился и сел на месте — именно так, как сегодня тот пёс: вилял хвостом и был невероятно послушным.
Она горько усмехнулась:
— Раньше я никогда не оглядывалась назад. Какая же я была дура.
Фу Лицзэнь вдруг спросил:
— А где сейчас другой хозяин собаки?
Жун Цяо прикрыла рот ладонью, но в глазах её засиял тёплый свет:
— Он стоял немного поодаль… и тоже ждал.
Фу Лицзэнь опустил голову, на мгновение замер, потом резко направился обратно в мастерскую.
Видимо, именно позу ожидания он и хотел нарисовать.
То, что до этого тянулось часами, теперь завершилось за двадцать минут. На холсте появился чёрный пёс, сидящий на освещённой улице с высунутым языком, полный надежды и ожидания. Его хвост будто вот-вот мягко взмахнёт.
Точно такой же, как Жирный Буньчик.
Жун Цяо с восторгом смотрела на него:
— В будущем рисуй ещё животных, хорошо?
Фу Лицзэнь не ответил. Он долго разглядывал своего нарисованного чёрного пса, а потом спросил:
— А твоя собака и тот другой человек… Ты здесь одна, а они где?
Жун Цяо не знала, как на это ответить.
Подумав, она осторожно пошутила:
— Ты начал за меня переживать?
Фу Лицзэнь промолчал.
Жун Цяо приободрилась:
— Значит, тебе стало интересно? Ты хочешь узнать обо мне побольше?
Фу Лицзэню вдруг стало по-настоящему утомительно — не физически, а душевно. Он потер переносицу:
— Совсем нет.
— Просто ты такая надоедливая, что твоя собака и твой человек, наверное, такие же.
Жун Цяо только что собрала своё хрупкое сердечко — и оно тут же рассыпалось на тысячу осколков. Она вяло махнула рукой:
— Не волнуйся. Я здесь одна.
Фу Лицзэнь снова посмотрел на свой рисунок, остался доволен и заметно повеселел. Он встал и сказал:
— Хотя ты и невыносима, сегодня ты мне помогла. Спасибо.
Жун Цяо уже расцвела от радости, но тут живот Фу Лицзэня громко заурчал. Тот нахмурился, потер желудок и серьёзно спросил:
— Хочешь ещё яичницу? Я умею жарить и с одной, и с двух сторон.
За окном закат окрасил небо в багрянец. Завтра, наверное, будет прекрасная погода.
С тех пор как Фу Лицзэнь поставил стул для Жун Цяо за маленький кухонный столик, он в полной мере осознал, что значит «давать палец — откусят руку» и «позволить слишком много — начнёт командовать».
— Хочу консервов.
— Хочу посадить розы и шиповник.
— Хочу тарелку с нарисованным щенком.
— Хочу смотреть телевизор.
— Хочу…
Жун Цяо сидела на своём стуле и с наслаждением перечисляла все свои мечты. Фу Лицзэнь, не выдержав, подошёл, поднял стул — и она увидела, как он прошёл сквозь её тело.
Он прошёл по коридору, открыл дверь и выбросил стул наружу, громко хлопнув дверью.
Жун Цяо: «…»
Она обиделась:
— Этот стул я получила в обмен на яичницу! Ты нарушил договор!
Фу Лицзэнь вернулся, сел на своё место, вынул ложкой середину из риса и закопал туда порцию «трёх свежестей». Затем поднял глаза и ответил:
— Стул всё ещё твой.
Он всегда держал слово.
Жун Цяо осталась в позе сидящей, но упала лицом на стол в унынии. Глядя, как он погружается в еду, она невольно подумала: если бы у Лицзэня не было этого аутизма, разве он не жил бы сейчас счастливо, с семьёй и всем прочим?
Но тут же сама рассмеялась: если бы он вёл обычную жизнь, её бы здесь и не было — и не было бы повода для таких размышлений.
Ладно. Главное, чтобы Лицзэнь не злился. Всё остальное — уже прекрасно.
К апрелю Фу Лицзэнь вынужден был выйти из своего затворничества, чтобы исполнить обязанности приглашённого профессора университета Ф. Он читал курс, не имевший учебника, и посвящённый исключительно цвету.
Занятия проходили по четвергам вечером, два академических часа подряд. Начиная с седьмой недели семестра, каждые две недели до тринадцатой — всего восемь занятий.
Десятилетнее лечение в санатории не помогло Фу Лицзэню понять некоторые нормы общественного поведения, но научило его, как нужно действовать, чтобы выглядеть «нормальным».
Чтобы соответствовать образу преподавателя, он потратил время на подготовку презентации и написал целых восемь страниц лекционного текста.
Если всё пройдёт гладко — все будут довольны.
— Всего шестьдесят четыре, сдача — тридцать шесть… У вас нет монетки? — таксист, держа красную купюру, перерыл баночку с мелочью, но не нашёл рубля. Он обернулся: — Или вы можете перевести через «Бэйбао»?
Подумав, он добавил:
— Или я могу перевести вам сдачу. Простите, но мелочи совсем нет.
Под его настойчивым взглядом Фу Лицзэнь посмотрел в окно, открыл дверь и вышел:
— Не надо сдачи.
Водитель: «… Тогда возьмите хотя бы эти тридцать пять!»
Фу Лицзэнь не обернулся. Он шёл вперёд, держа спину прямо.
Жун Цяо тихонько хихикнула: у него ведь даже телефона нет… Откуда взяться «Бэйбао»?
Из-за нелюбви к общению Фу Лицзэнь категорически отказался от мобильного телефона, хотя для его жизни хватало и стационарного аппарата с электронной почтой.
В шесть вечера студенты возвращались в кампус после ужина — парами, группами, всё было спокойно и мирно.
— Эти щенки такие несчастные… Им же всего несколько дней! Сейчас апрель, ночью ещё холодно — они замёрзнут!
— Одного ещё можно было бы тайком пронести в общежитие, но пять — нереально. Надеюсь, кто-нибудь заберёт их домой…
— Сомневаюсь. Обычные дворняги, да ещё и некрасивые — кому они нужны?
Девушки с озабоченными лицами прошли мимо. Фу Лицзэнь же остановился. Он не был человеком с мягким сердцем, но после того, как нарисовал такого послушного пса, его отношение к собакам резко улучшилось.
Мимо прошла ещё одна группа студентов, продолжая жалеть:
— Сегодня утром они уже лежали там. Я даже звонила в общество защиты бездомных животных и прислала фото, но, видимо, им неинтересны такие породы — так и не приехали.
— Они слишком маленькие — даже колбасу не могут есть… Так жалко.
Фу Лицзэнь развернулся и пошёл в том направлении, откуда шли студенты. Недалеко, за оградой кампуса, в цветочной клумбе он увидел картонную коробку, вокруг которой собралась толпа. Раздавались возгласы:
— Этот, кажется, умирает! Боже мой!
Кто-то отошёл прочь, не в силах больше смотреть.
Благодаря росту Фу Лицзэнь видел всё, не протискиваясь вперёд: щенки, которым было дней семь-восемь, ещё не открыли глаза и жались друг к другу в поисках тепла. Только один лежал отдельно, совершенно неподвижно. На краю коробки болтался лёгкий шарф — видимо, какая-то девушка пожалела и накрыла им малышей.
— Пора на пару, пойдём! Смотреть всё равно бесполезно.
Люди начали расходиться. Фу Лицзэнь протиснулся вперёд и присел на корточки.
http://bllate.org/book/7413/696566
Готово:
