Глава 3. Безымянное божество
— Держись от меня подальше!
Если бы поблизости сейчас находилось какое-нибудь божество, оно, пожалуй, было бы потрясено редкой для Аполлона потерей самообладания.
С прекрасного бога сорвали одежды; на его лодыжках поблескивали золотые украшения, а идеальное, способное ослепить своей красотой тело — обнаженное, если не считать единственного куска белой ткани на талье — было исчерчено рельефными линиями мышц живота, которые маняще уходили под импровизированную повязку.
Гнев Аполлона ничуть не умалял его очарования, придавая ему лишь пылкую, пламенную страсть. От борьбы на его коже выступила испарина, из-за чего казалось, будто белоснежный покров смазан тонким слоем оливкового масла.
Акриат, вовсю наслаждавшийся открывшимся видом, проигнорировал его отказ. Ухватившись обеими руками за бедра Аполлона, он прижал его к ложу, хотя изначально намеревался притиснуть строптивого бога к каменному креслу и облапать с ног до головы.
— Аполлон, не отвергай меня.
Нагло пользуясь своим положением, он даже не позволял предмету своего вожделения высказать протест — Акриат оказался куда бесстыднее, чем можно было представить. Вы только посмотрите, разве Аполлон не лишился дар речи от изумления?
Акриат легко вдохнул аромат, исходивший от Аполлона. Из-за различий в божественных уделах и даже в поле у того не было нежного благоухания, свойственного богиням; напротив, прикосновение к его коже оставляло ощущение упругой, наполненной взрывной силой плоти. И всё же этот бьющий через край жизненный неиссякаемый запас энергии, присущий лишь самому солнцу, невольно заставил его вспомнить, как охарактеризуют Аполлона в грядущие века.
Строгий, милосердный, гордый и безмятежный бог, обладающий самым прекрасным в мире лицом, самым крепким телом и самой здоровой живостью.
При этой мысли он перевел взгляд на лицо Аполлона. Даже не будучи самовлюбленным, Акриат находил заворожительным то обстоятельство, что это лицо было точной копией его собственного. Затем он снова окинул взглядом удерживаемое им тело: в показном упорстве сопротивления уже сквозила усталая расслабленность — казалось, бесчисленные дни подобных столкновений притупили бдительность пленника и породили в нем скуку. Впрочем, неудивительно, раз сам он каждый раз не переходил к решительным действиям, предпочитая просто укладывать его на ложе… И уж коль зашла речь о здоровой живости…
Акриат наклонился ближе к лицу Аполлона и, встретившись с его недоумевающим взглядом, запечатлел легкий поцелуй на его губах.
Простите его: если подобный Бог Солнца не полон жизненных сил, то он просто не представляет, что еще в этом мире может именоваться здоровым.
— Акриат…!
Выкрикнув имя, Аполлон на миг замолк, а затем с досадой отвернулся — он предпочел бы не признаваться самому себе в том, что уже почти привык.
Когда его впервые похитили в Бездны, он, уповая на то, что Акриат не запечатал его божественную силу, сошелся с похитителем в яростной схватке. К его глубочайшему разочарованию, в подземных глубинах Бездн мощь солнца подавлялась до бесконечности, в то время как противник, пользуясь статусом Бога разрушения, с легкостью применял особый рельеф местности, чтобы раз за разом ввергать его в крайне жалкое положение.
Аполлон действительно понятия не имел, что в Бездне обитает столько чудовищ и демонов с самыми диковинными способностями. Пережив несколько столь унизительных поражений, он в конце концов предпочел хранить молчание, когда Акриат лично объявился и пригласил его посетить свой дворец.
И тогда умеренные уступки переросли в бесконечное посягательство на его границы.
Аполлон со странным чувством вглядывался в нависшего над ним и смотрящего сверху вниз бога. Пусть он и не мог пробить пелену божественной силы, скрывавшую облик неприятеля, он был способен выдерживать прямой взгляд этих темно-синих глаз, до боли напоминавших его собственные. В отличие от таинственности во всем остальном, чувства, таившиеся на дне этого взора, открывались ему абсолютно без утайки.
Покатые черные простыни укрывали озаренного внутренним светом Бога Солнца. Простите Акриату то, что он не желал постоянно повторять титул Бога Солнца, но в этом мире просто не нашлось бы других слов, способных с точностью описать возвышенное и неприкосновенное величие Аполлона.
Играть с ним — всё равно что преступать некое табу; целовать его — всё равно что похищать солнечное сияние; смотреть на него свысока — и вот уже сияющие золотые волосы похищают всякое дыхание и биение сердца, оставляя лишь то, что необходимо для поддержания жизни.
Синие глаза сомнительным образом вглядывались в него самого, напоминая приглашение к поцелую. Однако Акриат зачастую вел себя властно, но при этом вовсе не любил искажать чужие намерения: он прекрасно понимал, что нынешний Аполлон не питает к нему добрых чувств, а потому подобные проявления любви, как приглашение к поцелую, исключены.
Сдавленно вздохнув, Акриат опустился и потерся кончиком носа о щеку Аполлона — от этого жеста в нем прорезалось что-то мальчишеское.
— Аполлон, пусть твое сияние никогда не угасает.
Эта фраза прозвучала абсолютно искренне. На самом деле Акриат редко говорил что-либо не от чистого сердца. И пусть само существование этого Бога разрушения отвергалось миром, а истинный облик не подлежал разоблачению, он был куда искреннее и правдивее большинства богов.
Неожиданно услышав слова, которые ему доводилось слышать от бесчисленных смертных верующих, Аполлон тоже не нашелся что ответить. Подавив недовольство своим нынешним положением, он напустил на себя беспечный вид и произнес:
— Если бы ты отпустил меня, пожалуй, я обратился бы этому больше, чем подобной похвале.
Однако он никак не ожидал, что Акриат и впрямь его отпустит.
Такая внезапная перемена заставила Аполлона какое-то время в растерянности лежать на постели, прежде чем он наконец приподнялся и посмотрел на бога, стоявшего у изголовья.
Акриат встретил его взгляд, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка:
— Я не шучу, Аполлон. Я люблю тебя, поэтому исполню любое твое требование, кроме того, что подразумевает разлуку с тобой.
Аполлон умолк, не зная, что и ответить; события последних дней утомили его и душой, и телом.
Чужое божество, чужая страсть, палящая, словно огонь, обжигала его. Сопротивляться было трудно, а тело словно прерывало приказы разума, начиная трепетать перед тем, кого следовало бы опасаться.
Признай это: пусть ты и не любишь его, но и не испытываешь к нему того отторжения, какое воображаешь.
— Акриат, полагаю, нам нужно серьезно поговорить.
Это была уступка со стороны Аполлона, и Акриат понял его. Он деликатно отступил на несколько шагов назад к окну; увеличившаяся дистанция отдалила окутанного тенями Бога разрушения, но зато позволила Аполлону хладнокровнее разобраться в собственном сердце.
— Я не понимаю твоих чувств. У любой любви есть свои истоки, — Аполлон впервые в жизни говорил вещи, недостойные божества. Виной тому было то, что Акриат уже совершил всё, что подобало богам: он вел себя столь же безжалостно и эгоистично, как и подобает истинным эллинским богам, силой забирая то, к чему лежало его сердце.
Поэтому Аполлону оставалось лишь противопоставить ему снисходительность, терпение, сдержанность и прочие проявления любви, отчего сам он казался невероятно мягким.
Никто не в силах противиться обаянию излучающего благосклонность бога света, тем более что сам он еще не ведал о той тайной связи, что существовала между ним и Акриатом.
Акриат внимательно выслушал суждения Аполлона — в чем-то эти слова перекликались с наставлениями Никты, но…
— Если я буду поступать так, ты полюбишь меня?
Аполлон онемел. Он не мог поручиться за это: во всяком случае, среди эллинских богов, ставящих во главу угла внешность и силу, первое ценилось куда выше второго, а Акриат до сих пор даже лица своего не показал.
Стоило Акриату бросить взгляд на это неловкое выражение лица, как он сразу всё понял и легко усмехнулся:
— Раз так, почему бы мне сначала не завладеть твоим телом, а уже потом добиваться твоего сердца?
Аполлон нахмурился и холодно произнес:
— Поступая так, ты не заставишь меня полюбить тебя.
Акриат пронзительно посмотрел на него. Его скрытый под ледяной коркой профиль оставался безупречным, но божество в улыбке привлекало его куда больше, поэтому он сделал шаг назад и спросил:
— Что же тогда нужно сделать, чтобы ты меня полюбил?
Морщины на челе Аполлона залегли еще глубже. Это был очередной неразрешимый вопрос.
Исходя из собственных принципов поведения, он в целом снисходительно относился к безумствующим от любви к нему людям, считая это издержками собственного очарования. Подобное доказывало, что он — выдающийся бог, способный свести с ума, и он даже испытывал некоторую вину перед теми, чьей любви не мог ответить.
Таков был общий менталитет великих богов, а потому его не испугали и два похищения со стороны Акриата, и даже отсутствие непримиримой вражды между ними. Порой он даже упивался собственным шармом, но это вовсе не означало, что ему доставляло радость терпеть чужие докучливые преследования.
— Акриат…
— Зови меня Акри. — Акриат прервал Аполлона, и в его взгляде мелькнуло подобие беспомощности. — Я отпущу тебя, если ты пообещаешь мне кое-что: ты будешь постоянно носить вот это.
Аполлон проследил за его взглядом. Украшением, которое требовалось надеть, оказалась пара набедренных колец.
Ажурный узор напоминал расправляющие крылья золотые птицы, а у самой лодыжки красовался крупный сапфир, который в зависимости от падения света отливал то глубокими, то светлыми, чарующими переливами.
Эти кольца до боли напоминали его собственные излюбленные украшения и по стилю гармонировали с теми, что недавно сняли с него. Поразмыслив немного, он выразил согласие.
Подумаешь, какая-то пара набедренных колец, — рассуждал он, еще не догадываясь, сколько тягот и лишений принесут они ему, стоило только защелкнуть их на голенях.
Аполлон, совершенно не подозревавший о скрытом подвохе, надел созданные руками Акриата кольца и собрался в путь, как вдруг нос к носу столкнулся с Аидом.
Аид на мгновение замер, а затем недовольно произнес:
— Аполлон, убирайся отсюда поскорее, подземному миру не нужно божество света.
Он больше не желал лицезреть Подземное Царство, залитое солнечным сиянием.
Стоило Аполлону заметить за спиной Аида торчащий головной убор, как причина столь нескрываемого отторжения стала ему ясна.
Уникальная шапка с двумя крылышками являлась неизменным знаком отличия вестника Зевса, Гермеса.
С тех пор как этот плут однажды умыкнул у него плащ-невидимку, владыка Подземного Царства перестал жаловать круглолицего бога — вдобавок к тому, что тот служил посланником Зевса.
Мрачный, словно туча, хозяин преисподней не выказывал ни малейшего желания задерживать гостя, да и Гермес горел желанием поскорее убраться отсюда.
Усевшись в колесницу бога смерти следом за Гермесом, Аполлон поддался какому-то внутреннему импульсу и оглянулся назад: окутанное туманом божество уже исчезло.
Он предположил, что тот удалился из-за присутствия Гермеса.
Колесница неумолимо отдалялась от ледяного подземного царства и по течению Стикса вынеслась на поверхность земли.
Звонкое щебетание птиц и благоухание прекрасных цветов смыли тени, оставленные Подземным Царством, возвратив богам ощущение радости бытия.
В те дни, что он провел рядом с Акриатом, царило абсолютное, образцовое безмолвие.
Стоило им покинуть колесницу бога смерти, как оживший Гермес принялся без умолку трещать своему дорогому братцу:
— Аполлон! Великий Зевс разыскивал тебя, но обнаружил, что тебя нет на месте. В божественной обители остался след бога тьмы, так что все решили, будто тебя снова похитили… в общем, что ты отправился в Подземное Царство.
Гермес вкратце изложил причины своих поисков, ловко сгладив слухи о том, что его опять насильно увезли, и представив дело так, будто Аполлон сам навестил подземные чертоги. Искусство владения языком было на высоте — недаром его почитали как бога торговли и сметливости.
Аполлон уже не находил слов для сплетен, распускаемых праздными донельзя богами. Куда больше его сейчас волновало желание сменить одежду и проверить, не скопилось ли в Храме Солнца дел, требующих его вмешательства.
Хотя Солнечная Колесница управлялась сама по себе, и в течение года ему нужно было лишь изредка править лошадьми, это не означало, что в храме не было других хлопот. Судя по тому, сколько всего предстояло изучить жрецам Бога Солнца, Аполлона по праву считали одним из самых эрудированных во всем пантеоне эллинских мифов.
Ткачество, медицина, математика, астрономия, фехтование, летописи — пусть обязанности покровителя животноводства и перешли к Гермесу, из-за чего об этом можно было не беспокоиться, но как мог бог с таким количеством уделов оставаться праздным подобно Зевсу, чьи дни состояли либо из погони за женщинами, либо из поимок Герой с поличным? К тому же Аполлон обладал необычайно развитым чувством ответственности.
Тяжело вздохнув, он признал, что для божеств гуманитарной сферы наступила самая горячая пора: только что завершился Всемирный потоп, уничтоживший старый мир, и на свет появилось новое человечество, которому требовалось обучить бесчисленному множеству вещей. Даже богиня мудрости Афина раздраженно рыскала повсюду в поисках свободных рук — в конце концов, именно она должна была обучать людей знаниям.
Именно потому, что Зевс не выдержал постоянных подгоняющих окриков Афины, он и отправился на поиски Аполлона, чтобы тот разделил с ним это бремя. При этой мысли Аполлон погрузился в меланхолию: знал бы он, что по возвращении его завалят работой, лучше бы продолжал прятаться на дне Бездн.
Узнай об этих мыслях Акриат, он бы наверняка встретил их с распростертыми объятиями и бурной радостью.
Акриат, который круглые сутки только и ждал случая пожрать Аполлона душой и телом, лукаво заявлял, что он лишь исполнил свой долг в качестве Солнечного Пятна — разве может Солнечное Пятно отказаться от солнца?
Так что новая буря чувств, нацеленная на Аполлона, уже подступала исподволь.
http://bllate.org/book/41382/5275347
Готово: