Инь Сы тихо сидел в кресле, погруженный в какие-то свои мысли. Стоявшая неподалеку новая смена слуг не смела и пикнуть — они лишь опустили глаза и, соблюдая строжайшую осторожность, ждали указаний. История о том, как прежнюю прислугу Восьмого принца жестоко избили палками за нерадивость, уже давно разлетелась по всему дворцу. Тех слуг полегло немало, а те, кому посчастливилось выжить, почти превратились в калек: в конце концов, евнухи и служанки — не императорские стражники, закаленные боевыми искусствами, и выдержать полсотни тяжелых ударов в такую погоду без последствий было просто невозможно.
Для нынешних слуг это стало поистине кровавым уроком. Даже заметив, что Канси, вопреки их ожиданиям, так и не навестил Инь Сы, они не смели проявлять и малейшей халатности. Трясясь от страха, они старательно выполняли любые поручения Восьмого принца, стремясь угодить этому господину. В конце концов, когда их только сюда отправляли, евнух Лян лично наказал им заботиться о Восьмом принце со всей тщательностью.
Просидев в молчании добрых полчаса, Инь Сы наконец шевельнулся. Сяо Суцзы, назначенный его личным евнухом мальчик тринадцати лет с еще по-детски мягкими чертами лица и уже настороженным, полным скрытой осторожности взглядом, шагнул вперед и, бережно поддерживая верхнюю одежду, мягко напомнил:
— Ваша светлость, на улице холодно, накиньте одежду.
— Мм? — взгляд Инь Сы обратился на Сяо Суцзы. Ничего не сказав, он лишь молча позволил новому личному евнуху помочь ему одеться.
Облачившись в халат, Инь Сы снова сел, и его взгляд вновь упал на стол. Этот подарок наложница Хуэй прислала лично, заявив, что он предназначен для укрепления здоровья. Ее тон, обычно такой холодный, на сей раз стал необычайно ласковым и участливым. Однако за всеми этими сладкими речами скрывался лишь один вопрос: действительно ли Канси неожиданно воспылал особой любовью и милостью к нему, Восьмому принцу, столь долгое время находившемуся в опале?
Инь Сы, разумеется, принялся ловко увиливать от прямых ответов, отделываясь туманными фразами о том, что проявленная императором забота — не более чем минутное душевное порыв. А уж в какой мере наложница Хуэй поверит его словам — это его вовсе не волновало. Его собственная цель неизменно оставалась предельно простой: стать праздным князем, который целыми днями щелкает семечки да смотрит театральные представления.
Потому, оказавшись здесь, он совершенно не обращал внимания на смену слуг и на то, искренни ли они в своем усердии. В конце концов, в этой жизни он вовсе не собирался наедаться досыта и ввязываться в борьбу за власть. Стоило помнить: единственное условие для полного выхода из гонки за престол — это отсутствие за спиной какой-либо поддержки или влияния. Только тогда никто не станет держать тебя в уме и вынашивать против тебя планы. Что же до Сяо Цзю и остальных, то тут Инь Сы испытывал легкую головную боль: с чего это вдруг у Сяо Цзю и Сяо Ши такая жгучая страсть к соперничеству и вражде?
Только он об этом подумал, как в комнату стремглав влетел бледный евнух. Запыхавшись настолько, что слова застревали в горле, он выпалил:
— Ваша светлость, беда! Вдовствующая императрица скончалась!
— …Вот как? — лишь на миг замерши, Инь Сы махнул рукой, приказывая вестнику убираться. Лицо его осталось совершенно беспристрастным — ни тени скорби или удивления. Впрочем, о том, что Сяочжуан умрет именно в этом году, он и так прекрасно знал. Просто… мысли Инь Сы невольно унеслись в сторону: как ни огромен этот императорский дворец, а новости разносятся на удивление быстро.
Смерть вдовствующей императрицы требовала, чтобы во всем дворце, независимо от истинных чувств, каждый носил маску глубокой скорби. Вмиг повсюду запестрели заплаканные лица, зазвучали тихие, надрывные рыдания. Сам же император и вовсе погрузился в тяжелейший траур, приказав поместить тело Сяочжуан во Дворце Цынин. Все обитатели дворца облачились в белые траурные одежды из грубой ткани. Разумеется, Инь Сы тоже был среди них. И все же, стоя с опущенной головой в строю принцев, он невольно задавался вопросом: почему Канси не отрезал полу халата и не сбрил косу в знак скорби?
Что ж, признаться честно, душа Восьмого князя, проведшего целое столетие в Подземном мире, была донельзя пустой, из-за чего в голове вечно роился всякий вздор. Пытаясь отогнать эти праздные мысли, Инь Сы перевел взгляд на катафалк Сяочжуан. Всю свою жизнь эта женщина посвятила императорскому роду, и именно она взрастила и возвысила самого Канси. Можно сказать, она была великой и властной правительницей. И все же, каково бы ни было ее величие при жизни, перед лицом смерти все земное сияние обращается в прах.
Взгляд Инь Сы сам собой наполнился легким, едва заметным состраданием. Это чувство не имело никакого отношения к делам живых — лишь глухая, одинаковая для всех тоска обитателя Подземного мира перед лицом неотвратимой смерти. Однако, погруженный в свои размышления, Инь Сы даже не подозревал, что это сострадание, отразившееся в его глазах, со стороны выглядело как самая искренняя скорбь.
Канси тяжело переживал утрату и истово соблюдал траур. Разумеется, он видел всех тех наложниц и принцев, что приходили оплакивать усопшую, однако их фальшивые рыдания не вызывали в его душе ни малейшего отклика. Каждый знал, сколько лжи было в этих слезах; да и сам он давно утратил ту острую боль, что чувствовали живые в былые годы, ощущая лишь глухую, тяжелую тоску.
Когда принцы подошли проститься, Канси волею судеб заметил Инь Сы, стоявшего позади Наследного принца. Император тотчас узнал тот самый взгляд и невольно задумался: а не был ли он прежде слишком подозрителен, всякий раз приписывая любое движение младшего сына лишь жажде лести? В конце концов, между вдовствующей императрицей и Инь Сы не было почти никакой связи, они и виделись-то всего пару раз за всю жизнь. И тем не менее, когда этот человек ушел из жизни, Инь Сы искренне опечалился — разве это не доказывало, как мягкосердечен мальчик?
Что же касается предположения, будто проявленные Инь Сы чувства — лишь фальшь, то Канси льстил себя надеждой, что способен отличить истинные порывы восьмилетнего ребенка от искусной игры. Именно поэтому он был так уверен в подлинности эмоций Инь Сы. Пусть они и были слабыми, а печаль лишь на мгновение мелькнула в глубине глаз, это выглядело куда искреннее, чем наигранные слёзы Инь Тэ и прочих.
— А знаешь ли ты, что в самом начале он жаждал лишь одного — чтобы ты, его император-отец, взглянул на него по-настоящему?!
Эти слова вновь сами собой всплыли в памяти Канси. Глядя на Инь Сы, он и сам не заметил, как его взгляд смягчился. Отцу свойственно радоваться, осознавая, что ребенок искренне привязан к нему и тянется всем сердцем — даже если над этим отцом довлеет грозное императорское имя. Канси лишь не ведал о том, что даже если слова Мэн По и были сучей правдой, сам Восьмой князь давно швырнул их в бурный поток времени, где они обратились в пыль, оставив после себя лишь горькую усмешку, холодное равнодушие и дымку былого.
Весь Новый год дворец провел под тяжелой тучей скорби по ушедшей вдовствующей императрице. Привычное праздничное алое убранство исчезло, уступив место белизне траурных одеяний. Из-за смерти вдовствующей императрицы император поселился во Дворце Цынин, не покидая поста. Сановники, опасаясь за здоровье правителя, подорванное чрезмерной скорбью, и не веря, что кто-то из слуг сумеет утешить государя, приняли соломоново решение: принцы должны по очереди лично ухаживать за императором. Опасаясь же, что самые младшие окажутся бесполезны в силу возраста, они постановили освободить от этой повинности всех сыновей моложе семи лет.
Почему именно семь лет? Да потому, что с шести лет мальчики начинали ходить в книжную палату и постигать основы человеческих отношений и приличий, но первый год обучения был лишь началом пути, так что рубеж провели на годе-семилетии, когда учеба уже приносила первые плоды. Инь Сы, к своему превеликому несчастью, как раз угодил на эту злосчастную отметку в семь лет, и теперь ему приходилось с мрачным лицом отбывать свою очередь, прислуживая Канси в быту. Вот уж поистине — настоящее издевательство над детьми!
http://bllate.org/book/41327/5267141
Готово: