Три дня с момента свадьбы пролетели как один миг. По древнему обычаю в этот день новоиспечённому супругу полагалось навестить родительский дом, но Пэй Цзю о таких тонкостях не ведал — учить его было некому. Да и семья Син, выплатив выкуп, сразу подписала договор о продаже, так что о возвращении к родне никто и не заикался.
Рано утром Пэй Цзю оделся и умылся. Наряд, доставшийся ему на второй день после свадьбы от Вэй Цинъяня, сидел плохо: длинные рукава приходилось подворачивать в несколько слоёв, а мешковатая ткань лишь подчёркивала болезненную худобу юноши.
Набрав горячей воды, Цзю сперва обмыл Син Наня и сменил ему повязки. Вглядываясь в осунувшееся, измождённое лицо мужа, он тихо вздохнул про себя. Только собрался вылить грязную воду и сходить на кухню за отваром, как...
— Кхе-кхе... Матушка... — раздался едва слышный, сиплый голос.
Пэй Цзю от неожиданности выронил деревянный таз.
Посудина с грохотом ударилась о пол, разбрызгивая воду. Не обращая внимания на лужу, юноша метнулся к кровати:
— Ты очнулся? Где болит? Как ты?
Не дождавшись ответа, он в панике выскочил за дверь и закричал во весь голос:
— Батюшка! Матушка! Он очнулся! Третий брат пришёл в себя!
Матушка Син с дочерью, Син Сяомэй, в это время хлопотали у печи — варили зелье и готовили завтрак. Услышав крик Цзю, женщина бросилась в западную комнату и припала к изголовью:
— Сыночек мой! Очнулся-таки! Где болит, милый? Сяомэй, быстро беги в поле, зови отца и старшего брата! Живее!
Син Сяомэй мгновенно сорвалась с места. Пэй Цзю замер рядом, не зная, куда девать руки. Заметив, что раненый заходится сильным кашлем, он метнулся на кухню и принёс пиалу с тёплой водой.
— М-матушка... пусть попьёт, — заикаясь, выговорил он.
— Да-да, сынок, попей водички, — Матушка Син бережно взяла чашу и стала по капле поить сына.
Тем временем Сяомэй бежала по деревенской меже, оглашая окрестности криками:
— Батюшка! Батюшка! Третий брат очнулся!
Рабочие в поле, выдёргивавшие сорняки, замерли. Расслышав слова девчушки, Батюшка Син выронил мотыгу и закричал старшему сыну:
— Дун-эр, беги за лекарем! Скорее!
— Понял! — Син Дун развернулся, но работавший на соседнем участке Старший дядя Син вовремя схватил его за рукав:
— Мы с У Ляном запряжём возовую корову и сорвёмся в город за лекарем! А вы дуйте домой. Пока ты на своих двоих добежишь, полдня пройдёт!
— Старший брат... — начал было Батюшка Син, но дядя с У Ляном уже дали дёру, только пятки засверкали.
— Сань-эр!
— Третий брат!
Голоса родных опередили их шаг. Мужчины вломились в комнату с красными от слёз глазами. Пэй Цзю, окончательно растерявшись, тихо отступил в самый тёмный угол.
— Батюшка... — прошептал Син Нань. Сделав несколько глотков воды, он немного перевёл дух, но говорить ему всё ещё было тяжело.
Глядя на бескровное, измождённое лицо сына, кряжистый Батюшка Син не сдержался и всхлипнул:
— Очнулся... Слава богам, очнулся!
У Син Дуна отлегло от сердца, а из глаз едва не брызнули слёзы, но он упрямо сжал губы. Матушка Син обняла дочь, и обе зашлись в тихом плаче. Вэй Цинъянь крепко сжал ладонь мужа, без слов поддерживая его.
Больше месяца Син Нань пролежал бревном. Прошло три дня с обряда отгона бед, а он всё не приходил в себя. В семье уже почти смирились с неизбежным. И теперь, когда раненый наконец открыл глаза, родные испытывали не только дикую радость, но и суеверный страх: а ну как это лишь предсмертное просветление?
— Дорогу, дорогу! Дайте лекарю Лю пройти! — В комнату едва ли не волоком втащил местного лекаря Фэн-гэер, сын старшего дяди.
Пока дядя с У Ляном мчались в город за известным врачевателем Ху из аптеки Весеннего Сокровища — а путь туда и обратно даже на волах занимал не меньше часа, — сообразительный Фэн-гэер привёл деревенского травника.
— Точно-точно! Лекарь Лю, скорей взгляните на Сань-эра! — Матушка Син вытерла слёзы и растолкала столпившихся у кровати мужчин.
Старик Лю, загнанный и запыхавшийся, едва переводил дух:
— Отодвиньтесь все, дайте воздуху пробиться! Дайте сперва пульс пощупать.
Син Дун подставил табурет, а Вэй Цинъянь подал пиалу воды. Освободив дыхание, лекарь приложил пальцы к запястью больного. Семья замерла в тяжёлом молчании, не смея перебить старика, пока тот хмуро вслушивался в сиплое биение жилки.
Спустя время, за которое успела бы завариться пиала чая, старец медленно произнёс:
— Душа в теле держится, жить будет. Раны страшные, да всё по верху — кости и жилы целы. Органы истощены, источены жаром. Надобно выхаживать, кормить сытно да повязки каждый день менять.
Матушка Син, дрожа всем телом, пробормотала через слёзы:
— Главное — живой... Жить будет...
— Жар спал, состояние ровное, — продолжил лекарь. — Отвары нужно менять. Старший брат ваш поехал за господином Ху из аптеки Весеннего Сокровища, вот он приедет, осмотрит повнимательнее и выпишет всё, что нужно.
Батюшка Син щедро вручил лекарю медяки и с почтением вывел за ворота. Лекарь Лю славился на всю округу: хоть и считался простым травником, никого не обманывал, лишней медяшки не брал, а снадобья составлял дешёвые да верные. Ведая, как нелегко крестьянам даётся копейка, при тяжёлых ранениях он всегда отсылал людей к настоящим лекарям из города. И лишь когда у бедняков не было ни гроша, брался врачевать сам, выкладываясь без остатка.
Вскоре подкатила повозка: Старший дядя привёз врачевателя Ху из аптеки Весеннего Сокровища. Осмотр подтвердил слова травника. Ху выписал мази и отвары, строго наказав:
— Повязки менять ежедневно, дабы гной не пошёл. Отвар давать дважды в день. Если жар не вернётся, через пять дней приедете за новым назначением. Если же вспыхнет огонь — везите в город немедля.
Закончив, лекарь забрал с собой Син Дуна, чтобы тот помог донести снадобья из аптеки.
Напряжение, сковывавшее дом, наконец спало. Старший дядя Син, утирая пот со лба, сипло пробасил:
— Набирайся сил, Сань-эр! Завтра я снова загляну.
Убедившись, что племянник вне опасности, он увёл с собой сына и его супруга.
Батюшка Син вернулся на поле — брошенный инвентарь сам себя не соберёт. Матушка Син велела дочке согреть воды для обмывания больного, а Вэй Цинъяню — наварить жидкой каши. За месяц беспамятства Син Нань не видел ничего, кроме лекарств да воды, и теперь явно умирал с голоду.
Когда суматоха улеглась и все разошлись по делам, раненый замешкался взглядом на углу комнаты. В тени застыл Пэй Цзю — тонкий, словно вырезанный из бумаги, и совершенно потерянный.
— Матушка... кто это? — тихо спросил Син Нань.
Матушка Син подвела юношу ближе к изголовью:
— Это Пэй Цзю. Твой муж-гэер.
Женщина тяжёло вздохнула. Пересказывать сыну грязь последних недель она не хотела: раны ещё не затянулись, не дай бог заволнуется и сорвётся.
— Сперва окрепни, — мягко добавила она. — А обо всём остальном потихоньку переговорим позже.
Оставив Пэй Цзю в комнате, матушка поспешила на кухню. От радости и суматохи в доме никто ещё ни крошки не съел, а солнце уже подбиралось к зениту.
Пэй Цзю замер у кровати. Опустив голову и вытянув руки по швам, он стоял не шелохнувшись, превозмогая страх.
Син Нань, хоть и пролежал в бреду месяц, помнил смутные отрывки: когда тело жгло огнём, а боль становилась невыносимой, чьи-то прохладные ладони прикладывали к его лбу мокрую ткань, нежно касались щёк. Должно быть, эти руки принадлежали парнишке, стоящему перед ним. Матушка назвала его мужем-гэером... Но ведь он сам давно был помолвлен! Стало быть, стряслась беда, о которой мать молчит, дабы не тревожить его.
— Посиди... — сухо проронил Син Нань. — Долго я пролежал?
Пэй Цзю вскинул круглые, испуганные глаза, но тут же отвёл взгляд и заикательно прошептал:
— Месяц... Уже больше месяца...
Син Нань нахмурился. "Что за трусливый гэер? Подумаешь, спросил — а тот сжался так, будто его розгами секут."
Больше он вопросов не задавал. Пэй Цзю продолжал молча стоять, уткнувшись взглядом в пол. Изнемогающий от слабости Син Нань вскоре снова погрузился в тяжёлый, глубокий сон. В комнате установилась тишина, нарушаемая лишь их ровным дыханием.
Спустя какое-то время Пэй Цзю косо посмотрел на кровать. Убедившись, что муж уснул, он помешкал, а затем осторожно потянул лёгкое одеяло и укутал раненого до плеч. Хоть на дворе и стояло жаркое лето, больному сквозняки ни к чему.
Син Нань проспал до самого заката. Открыв глаза в сумерках, он увидел Пэй Цзю, свернувшегося калачиком прямо на краю кровати. В угасающем свете удалось разглядеть его получше: обветренная, шелушащаяся кожа на щеках, впалые скулы, но черты лица тонкие, чистые. Из-за худыбы и маленького роста он казался совсем ребёнком — лет тринадцати-четырнадцати, не больше.
Скрипнула дверь. В комнату вошла Матушка Син с дымящейся пиалой в руках. Пэй Цзю мгновенно вскинулся:
— М-матушка... я...
— Не бойся, милый, — тепло улыбнулась женщина. — Ты совсем выбился из сил, день и ночь от постели не отходил. Поспи, ничего страшного. Ужин готов, иди поешь, а я сама поить буду.
Матушка Син ничуть не сердилась. Пэй Цзю, хоть и пуглив, оказался парнем толковым: работал споро, от дела не бегал, за раненым ухаживал бережно. Теперь, когда сын очнулся, потраченных двадцати лянов серебра ничуть не жаль. Тем более семейка у Цзю — сущие ироды. Позавчера Янь-гэер помогал юноше переодеться и ахнул: руки, ноги, спина — всё в синяках да ссадинах, свежих и старых. Спрашивать постеснялся, рассказал свекрови. Пусть обряд отгона бед — дело не совсем честное по отношению к сироте, но в семье Син люди добрые, здесь ему всяко лучше будет, чем в родном аду.
— М-матушка... давайте я попою, — Пэй Цзю неуверенно протянул руки к чаше.
— Иди-иди, отдохни, — мягко отстранила его женщина. — Поешь, а после принеси с кухни жидкой каши. Как раз лекарство осядет, поить начнём.
Цзю кивнул и тихо вышел.
Матушка Син знала, что сын принялся бы расспрашивать обо всём при чужих, и нарочно отослала гэера, чтобы поговорить наедине.
— На, выпей, Сань-эр, — она зачерпнула ложку снадобья и поднесла к губам сына.
Син Нань приподнялся, опираясь на стоящий в изголовье сундук, и забрал пиалу:
— Я сам, матушка.
Осушив отвар одним махом, он откинулся назад, пока мать заботливо подкладывала ему под спину свёрнутое одеяло.
— Рассказывай, матушка. Что стряслось, пока я лежал? Сговор у нас был с Ван Баоэром. Откуда здесь взялся гэер?
Этот вопрос жёг его с самого утра, но прежде не было ни сил, ни подходящей минуты.
Матушка Син прижала платок к глазам и промолчала. Ей не хотелось вываливать на сына эту грязь, пока он едва держится на ногах.
Син Нань глухо откашлялся и твёрдо проговорил:
— Всё равно узнаю. Не сегодня, так завтра. Говори как есть.
— Да как же... — женщина замялась. — Раны-то твои еле затягиваются, вспылишь ещё...
— Если будешь молчать, я изведу себя догадками. От этого точно лучше не станет.
Делать нечего, и мать вздохнула:
— В тот день ты истекал кровью у горного ущелья... Кабы Дядя Ли не проходил мимо с хворостом, там бы и остался. Принесли тебя — а ты уже едва дышишь... — Вспомнив тот ужас, она снова залилась слезами.
Утерев щёки, она продолжила:
— Лекарь Лю сразу сказал, что тут его сил мало, велел мчаться за господином Ху. Тот напоил тебя отваром с женьшенем и вытащил с того света. Но целый месяц ты бредил, горел как в огне... Старейшины рода решили: нужен обряд отгона бед. Мы с отцом пошли на поклон к семье Ван, да те от ворот поворот дали. Нам винить их не в чем, время было тёмное, ты на грани стоял, кто ж отдаст дитя за покойника...
Син Нань замер, взгляд его стал ледяным. Продолжение можно было не слушать — и так всё ясно.
— Не плачь, матушка. Всё прошло. Отныне с домом Ван у нас разные дороги.
Син Нань унаследовал упрямый и скрытный нрав отца. Мать знала: к Ван Баоэру сын относился со всей душой. Парень он был молчаливый, но при одном упоминании наречённого его глаза всегда теплели.
— А гэер этот... откуда? — тихо спросил Син Нань. Раз уж Ван Баоэр отказался, тот гэер и подавно не пошёл бы добровольно. Теперь, когда он выжил, можно дать развод и отпустить парня на все четыре стороны.
— Цзю-гэер — сирота при живых родителях, — вздохнула мать. — Когда мы искали невесту для отгона бед, никто не соглашался. А у Пэй Цзю младший брат увяз в долгах — всё проиграл да пропил. Вот семейка и решила сбыть старшего с рук, чтобы выкупом перекрыть долги. Ты горел день и ночь... мы с отцом с ума сходили. Узнав про эту беду, пошли со старшим дядей свататься.
Она снова всхлипнула:
— Двадцать лянов серебра вымогали, ироды! Деньги сумасшедшие, но мы за любую соломинку хватались. Грех на нас перед мальчиком... Но за эти дни Цзю-гэер доказал, что душа у него золотая: от тебя не отходит, за любую работу берется, всё делает споро да ладно. Он — твоя счастливая звезда, Сань-эр. Живите с миром.
Син Нань молчал. Когда-то он верил в их чувства с Баоэром: за помолвку отдал пять лянов, при каждом удобном случае бежал к Ван помочь по хозяйству, а тот всегда встречал его с лаской. В горы он отправился именно ради этой свадьбы — хотел подзаработать, ведь семья Ван жаловалась на бедность. На неверного жениха он зла не держал, но на душе было муторно и тяжело. Больно от предательства, больно смотреть на слёзы матери, больно сознавать, скольких страданий стоила родным его жизнь.
Син Нань уставился в темноту комнаты.
Матушка Син с жалостью посмотрела на сына, но утешать не стала — знала, что упрямый паршивчик должен сам переболеть этой бедой.
http://bllate.org/book/40774/5398905
Сказали спасибо 5 читателей
Angeladrozdova (читатель/заложение основ)
16 ноября 2026 в 15:09
0