Проснулся он уже во второй половине дня.
То ли полноценный сон вернул ему бодрость, то ли подействовала знакомая, родная обстановка, но Гу Юньцю почувствовал себя значительно лучше — прежняя тревога отступила.
Оглядевшись, он не заметил в покое никого из прислуживавших нянек; двоих служек, прижавшихся спинами к косяку, сморил сон прямо у дверей. Зато на низком столике возле кровати появился сверток из промасленной бумаги с печатью в виде цветка персика.
Печать с персиковым цветом — особый знак Кондитерской семьи Тао. Во всей столице только они оттискивали такой символ на упаковке.
Глаза Гу Юньцю мгновенно вспыхнули радостью.
Он протянул руку, взял сверток и ощутил приятное тепло — матушка не обманула: отец действительно отстоял очередь в Кондитерской семьи Тао.
Гу Юньцю с воодушевлением развязал пеньковую бечевку. В квадратном листе бумаги лежал брусок пирога с османтусом, аккуратно разрезанный на четыре кусочка. Верхняя корочка отсвечивала нежным полупрозрачным янтарём, а сверху обильно присыпана щепотью кунжутных зёрен.
Сладкий, чистый аромат османтуса вырвался наружу, едва бумага развернулась. Юньцю будто перенёсся в глухую золотую осень, в гущу цветущей рощи, где под лунным светом гуляет лёгкий ветерок, доносящий идеальную, не приторную сладость.
Сжав ладонями лакомство, Гу Юньцю поднялся, подтянул валиком мягкую подушку и устроился на скамеечке у постели.
Поедая пирожное, он разглядывал за окном синеву неба с белыми облаками и размышлял о своем перерождении.
Видимо, даже Небеса посчитали его прежнюю смерть глупой и несправедливой, раз даровали шанс начать все с чистого листа.
Но как именно... «начинать с чистого листа»?
Гу Юньцю подпёр щеку кулачком и в задумчивости уставился на собственное отражение в бронзовом зеркале неподалёку.
«Ударить первым? Послать людей в земли Шу, чтобы они устранили единственную повитуху, знавшую правду? Или, пока есть время, избавиться от настоящего наследного принца — восьмилетнего Ли Цунчжоу — и просто занять его место?»
От одной только этой мысли Гу Юньцю насупился, зажмурился и судорожно замотал головой.
Убийство — не его стезя. Особенно после того, как в прошлой жизни он нагляделся на кровавые ужасы.
Повитуха ни в чём не виновата, а Ли Цунчжоу и подавно чист перед ним.
К тому же князь Нин и княгиня относились к нему с такой искренней любовью... Как у него поднимется рука, зная правду, продолжать выдавать себя за их сына, да ещё и пытаться навечно захватить чужое гнездо?
Да и родовой крови не обманешь.
Настоящий наследник, Ли Цунчжоу, с самых ранних лет разительно отличался от него.
Тот до тонкостей постиг благородные искусства, разбирался в буддийских канонах, а в юном возрасте его каллиграфия и живопись ценились столь высоко, что столичные знатоки выстраивались в очередь, отдавая за один только свиток десять лянов серебра. Он разбирался в инь и ян, знал гадательные триграммы, чтил астрономию и географию. В искусстве словесности и воинском деле ему почти не было равных среди сверстников.
Наследный принц почитал его за близкого друга, великие учёные вели с ним ученые беседы. В то время как Гу Юньцю всё ещё сидел на корточках, стравливая сверчков в траве, Ли Цунчжоу уже одолевал иноземных мастеров и ловким приёмом валил на землю боевых слонов Западных жунов.
Не говоря уже о том, как позже он отправился на северо-запад, выдержал сотни сражений и всего с пятью сотнями всадников совершил стремительный налёт на вражеский стан, навсегда истребив орды Западных жунов, десятилетиями терзавшие границы династии Цзинь.
Гу Юньцю сухо пережевывал во рту османтусовое пирожное.
Избавиться от столь выдающегося настоящего наследника ему, сыну безымянной простолюдинки, точно не под силу.
Сделай он неверный шаг — и тайное откроется раньше времени.
Мало того что станет посмешищем, так ещё и кончит куда хуже, чем в прошлой жизни.
Но оставалось то, чего Гу Юньцю искренне не мог понять:
Зачем Ли Цунчжоу внезапно учинил ту бессмысленную кровавую резню?
Он ведь уже разгромил заклятых врагов государства, вернулся в отчий дом, обрел титул и высокое положение, перед ним открывались неограниченные возможности и власть... С чего вдруг он сошёл с ума?
И не просто сошёл с ума, а устроил кровавую вакханалию прямо на празднестве в честь собственного возвращения в княжеский род!
Чем больше Гу Юньцю об этом думал, тем сильнее норовила разболеться шея.
Он глубоко вздохнул и зажмурился.
Хватит.
Ему, фальшивому принцу, не следует лезть в дела настоящего.
Иначе голова снова слетит с плеч.
Раз уж Небеса даровали второй шанс, лучше подумать о собственной участи. Раз истинным наследником ему не стать, за предстоящие двенадцать лет можно научиться быть благородным и воспитанным мужем, чтобы хотя бы не позорить князя с княгиней своим распутством.
От избытка мыслей и переживаний Гу Юньцю вновь почувствовал усталость. То ли после перерождения тело ещё не набралось сил, то ли сказались четыре съеденных подряд пирожных...
Глаза слипались. Припав к столу, он почти погрузился в дрёму, как вдруг сквозь пелену сна всплыло ещё одно важное дело.
Слуга.
Тот самый слуга, который в прошлой жизни ценой собственной жизни защитил его.
Интересно, попал ли он уже в поместье?..
***
Сквозь дрему до Гу Юньцю донеслись тихие голоса. Приоткрыв глаза, он разглядел сквозь дымку сна вошедших в покой мужчину и женщину.
— Неужто только вернулся — и снова в путь? — раздался голосок княгини.
— Увы, — вздохнул муж мягко, но беспомощно. — Его Величество торопит с ремонтными работами в Храме Первого Полнолуния.
Этот голос...
Гу Юньцю изо всех сил попытался разлепить веки, но в глазах всё размывалось. Он лишь увидел, как мужчина подошел ближе, тихо хмыкнул и легко поднял его на руки.
Прижавшись щекой к плечу отца, мальчик ощутил мягкость шелка, но в нос ударил странный густой запах жареного мяса вперемешку с персиковым дымом.
Князь Нин.
Рядом с Кондитерской семьи Тао располагалось заведение с жареным мясом, и каждый, кто долго стоял в очереди за сладостями, пропитывался этим тяжелым ароматом.
Князь осторожно уложил Гу Юньцю на кровать. Княгиня подошла следом:
— Положи Цюцю на бок... Вот так, подложи подушку, чтобы на ягодицы не давило.
Князь Нин исполнял указания, а затем, опустив полог, тихо спросил:
— Всё ещё... опухло?
— А как ты думал? — вздохнула супруга. — Вся пятая точка в синяках и отекла. Разве так можно называть себя любящим отцом?
Князь с виноватым видом опустил голову, а затем потянул жену за рукав:
— Я ведь сгоряча...
Княгиня бросила на него строгий взгляд.
— К тому же я купил Цюцю сладостей... — совсем тихо пробормотал князь.
— Нашел чем хвалиться, — фыркнула княгиня. — Покупать сыну гостинцы — прямая обязанность отца.
Князь Нин почесал затылок, не решаясь перечить супруге.
Княгиня мягко взглянула на него, взяла плащ и заботливо завязала тесемки на шее мужа:
— На улице весенняя прохлада, не гони коня ночью.
Он сжал её ладонь, с улыбкой поправил прядь волос у неё на виске:
— Поеду. Ужинать без меня не ждите.
Княгиня кивнула и отступила на шаг, провожая его взглядом, пока фигура мужа не растворилась в золотистых лучах заходящего солнца.
***
Вскоре после отъезда князя Гу Юньцю окончательно проснулся. Поужинав, он призвал к себе нескольких прислуживающих мальчиков. Старшим среди них был Шунь-гэ, сын управляющего вторыми воротами княжеского поместья.
Благодаря своему происхождению Шунь-гэ свободно передвигался по имению, поэтому в прошлой жизни Юньцю и приблизил его к себе, сделав старшим слугой в Чертоге Умиротворения Сердца.
— Шунь-гэ, я хочу найти одного человека... Ты хорошо знаешь местных слуг?
— Кого изволит искать молодой господин? Как его зовут и каков он с виду? — с готовностью отозвался тот. — Даже если не знаю лично, расспросить не составит труда.
Гу Юньцю задумчиво потер лоб. В памяти осталось лишь то, что слуга хромал, заикался, был на год-два старше его самого и говорил с северо-западным акцентом. Больше он не знал ничего.
Что до лица...
В те смутные дни Юньцю жил в постоянном страхе и не разглядывал слуг, запомнив лишь его облик спустя полтора десятка лет.
— Ну... — Гу Юньцю почесал затылок. — Есть ли у нас в поместье... хромой заика?
— Заика, да ещё и хромой? — Шунь-гэ качнул головой. — Нет таких, господин. Слуг в дом отбирают строго, даже на самую грязную работу калек не берут.
— Вот как...
Заметив, что Маленький наследный принц огорчился, Шунь-гэ поторопился добавить:
— Может, он служит в загородном поместье? Вдруг его нанял управляющий угодьями? Завтра я могу разузнать.
И тут Гу Юньцю вспомнил: слуге сейчас должно быть едва ли больше десяти лет, его никак не могли отправить на дальний хутор.
Те угодья располагались в пятидесяти ли от столицы. Там приходилось носить воду, пахать землю, колоть дрова и пасти скот. Труд был тяжелым и неблагодарным, выезжать оттуда запрещалось, а в прежние годы забитые насмерть или замученные работой слуги были там не редкостью.
Поколебавшись, Гу Юньцю решил пока отложить эти поиски.
Шунь-гэ прав: отбор слуг в княжеский дом суров, недужных и увечных не берут.
С заиканием еще можно пролезть, но если хромой слуга оказался при Чертоге Умиротворения Сердца, значит...
Лицо Гу Юньцю омрачилось.
Свою травму тот слуга получил уже здесь, в доме.
Князь с княгиней никогда не обижали челядь, но среди слуг существовала строгая иерархия. В тайне от господ они дрались, плели интриги и за мелкую выгоду могли калечить друг друга.
— Ладно, — вздохнул Гу Юньцю. — Наверное, я что-то перепутал.
Служки переглянулись, не понимая, зачем их позвали.
— Молодой господин, нам можно идти? — поинтересовался Шунь-гэ.
Гу Юньцю, хоть и огорченный неудачей, строго наказал:
— Завтра разбудите меня ровно в три четверти часа Тигра. Без опозданий.
В три четверти часа Тигра?!
Слуги уставились на него в изумлении, а Шунь-гэ и вовсе не удержался от изумленного возгласа.
— Я буду усердно учиться, — добавил Гу Юньцю. — Запомните: что бы я ни говорил утром, будите меня обязательно!
Выдав поручение, Гу Юньцю перевел дух, умылся и со спокойной душой улегся спать.
***
На следующее утро, в час Тигра, на дворе стояла непроглядная тьма.
Гу Юньцю сладко укутался в мягкое одеяло. Шунь-гэ звал его трижды, но мальчик никак не хотел просыпаться.
Досадуя на назойливые крики, он натянул одеяло на голову и попытался повернуться на другой бок, но резкое движение отозвалось тупой болью в затекшей шее и плече.
Гу Юньцю поморщился, всё ещё не разлепляя глаз.
И тут в его туманном сознании всплыли холодные, словно лед, глаза.
Мальчик мгновенно подскочил.
Не дожидаясь новых окриков Шунь-гэ, он резво соскочил с кровати, натянул туфли и бросился к письменному столу.
Он будет учиться! Начнёт писать каллиграфию!
Он изменится, станет достойным человеком!
Весеннее утро дышало предрассветным туманом. Гу Юньцю торопливо схватил кисть и разложил лист бумаги.
Ему ведь в душе двадцать лет, неужели он не напишет сотню иероглифов?
Однако, выбрав из подставки кисть с комбинированным ворсом, Юньцю понял: ручонки его слишком малы и слабы, чтобы удержать инструмент.
Иероглифы выходили кривыми и косыми, а при сильном нажатии кисть и вовсе пробивала тонкую рисовую бумагу.
Первые строки «Тысячесловия» гласили: «Небо — тёмно-загадочное, Земля — жёлтая; Вселенная — дикая и безбрежная».
Но первые два иероглифа «Небо» и «Земля» под его неловкой рукой превратились в несуразную каракулю:
«Один Большой Земля».
Гу Юньцю взглянул на расцветший за окном день и сжал зубы.
«Ладно. Пойду заниматься воинским искусством!»
Позавтракав и немного отдохнув, он переоделся в легкую одежду и вышел во двор стрелять из лука.
Лук для него смастерили особый: вместо жестких бычьих жил или конского волоса тетиву свили из мягкого пенькового волокна — детская игрушка, сделанная забавы ради.
Гу Юньцю с важным видом наложил стрелу, мысленно повторяя правила стрельбы: «Пять прямых, три прилегания» — стопы, локти и плечи на одном уровне; ухо слушает тетиву, стрела касается губ, тетива — груди.
Поза выглядела весьма внушительно. Стрела со звоном сорвалась с тетивы, но не успела долететь до мишени, как из кустов раздался отчаянный вопль.
Гу Юньцю обомлел. Слуги кинулись к мишени и вскоре извлекли из зарослей Шунь-гэ.
Из ягодицы бедолаги торчала оперенная стрела.
Гу Юньцю так и застыл с открытым ртом.
http://bllate.org/book/40574/5178522
Готово:
