Се Лобинь получил свадебное приглашение, присланное от первой любви, и решил взять своего нынешнего возлюбленного с собой на свадьбу. Судя по всему, именно тогда Хао Тоу начал мучиться странным стремлением — ему постоянно хотелось в туалет.
С тех пор как Инь Чжичунь выставил его за дверь, он потерял покой и отчаянно нуждался хоть в каком-то подтверждении собственной значимости.
— Почему тебе нравится воровать? — в одно прекрасное утро, когда погода была приятной, а птицы пели и цветы благоухали, пластический хирург решил провести идеологическую обработку со своим не слишком полноценным возлюбленным.
— Потому что это напоминает мне о детских годах, о моей семье...
Се Лобинь тут же всё понял и изобразил на лице сочувствие.
Хао Тоу запустил в него украденными антикварными каминными часами и завопил, словно прочитав его мысли:
— У меня не было детства с изнасилованием отчимом и нет страдающей ожирением матери-алкоголички!
Мужчина, в которого полетел предмет, с безупречной реакцией пригнулся, и часы врезались в стеклянный шкаф за его спиной, оставив в дверце зияющую дыру. На пол с грохотом рассыпался побелевший медицинский скелет.
— Отличный бросок, — с легкой улыбкой произнес Се Лобинь. — Но за ущерб придется заплатить.
Хао Тоу происходил из самой обычной семьи среднего класса: родители живы-здоровы, дом полная чаша, не было недостатка ни в деньгах, ни в любви. Для этого парня воровство было просто привычкой, такой же естественной, как дыхание, еда или сон. Он считал себя вполне нормальным человеком — по крайней мере, куда более здоровым, чем его любовник. Мелкое воровство являлось лишь безобидным личным хобби, которое не одобряло общество, а вот у Се Лобиня и впрямь имелись серьезные отклонения. Стоило тому повеселиться, как он принимался махать руками и звать его моим милым монолитчиком, а в дурном настроении ходил мрачнее тучи и слова не вымолвишь.
Черт ногу сломит, угадаешь тут, когда он в духе, а когда нет.
Се Лобинь никогда не отрицал своего комплекса Электры. Говорили, что его отец был рослым, красивым моряком, который когда-то, когда мальчику исполнилось восемь лет, внезапно бросил семью и исчез без следа.
Он честно признался своему возлюбленному, что в пятнадцать лет какое-то время встречался с парнем на два года старше. Тот мальчик был истовым католиком и верил, что каждый мужчина должен отыскать свое ребро, а не скатываться в бездну греха из-за мужеложства. Но юноши любили друг друга всей душой и ради этого были готовы пойти на любые жертвы.
Они прятались для поцелуев в пальмовой роще за церковью. После каждого прикосновения губ мальчик начинал дрожать и бормотать что-то себе под нос, горько оплакивая то, что после смерти ему заказан путь на небеса. Зрелище его умытого слезами лица было верхом глупости, и Се Лобинь с трудом сдержался, чтобы не выругаться в голос. Но он все равно любил его.
— Не ори и не дергайся.
Прижав мальчика к земле, он слышал, как под их телами с сухим треском ломаются ветки. Расстегнув собственные брюки, сдернув с партнера одежду, он снова и снова терся член о его чувствительное междуножье, но почему-то медлил входить сзади.
— Посмотри на меня, — тяжело дыша от переполнявшей его страсти, нежно произнес пятнадцатилетний юноша. — О, у тебя просто потрясающие глаза!
Встретившись взглядами, он в очередной раз убедился, что безумно любит этого парня. У того была пара безупречных по форме глаз, точь-в-точь как у его отца — с одинарными веками.
Завершив соитие, они сжались в объятиях друг друга, издавая звуки, похожие на выжимание мокрой тряпки.
— Рай скрыт за облаками, нам туда уже никогда не попасть, — снова заплакал семнадцатилетний юноша.
Се Лобинь ловко поднялся, оделся и ушел. Он вполне мог сказать что-нибудь красивое сразу после близости и перед самым расставанием, но в итоге бросил лишь:
— Не забивай мне голову, я исповедую буддизм.
Слава милосердному Господу, этот вставший на путь истинный мальчик все еще мог постучаться в врата рая.
Хао Тоу украдкой покосился на лицо жениха в свадебном приглашении: нельзя сказать, чтобы мужчина отличался особой привлекательностью — орлиный нос, выступающие зубы да еще легкая полнота. Но зато обладал невероятно красивыми глазами с одинарными веками. Если выражаться проще, его глаза были точь-в-точь как у самого Хао Тоу. Мнительный и подозрительный юноша мгновенно почувствовал себя обманутым. Очевидно же, вся та забота, внимание и нежная страсть Се Лобиня проистекали лишь из тоски по старому возлюбленному.
Хао Тоу ни капли не сомневался, что служит лишь заменой, а то и заменой замены.
Поэтому посреди безлюдной глуши юноша напряг свое молодое, смазливое лицо и, снедаемый яростью, завопил:
— Немедленно высади меня! Мне нужно найти общественный туалет!
— В диких местах нет общественных туалетов, только змеи. Советую тебе потерпеть, — мягко напомнил Се Лобинь своему разъяренному возлюбленному, который явно пытался придраться на ровном месте. — Местные жители не любят рассуждать о финансовом кризисе и безработице, им больше по душе утопии и персиковые истоки.
Ты ради свадьбы бытующего любовника взял и забросил все операции...
На самом деле я вернулся вовсе не ради этой свадьбы, — помолчав, он слегка улыбнулся: — Я вернулся на похороны.
Чьи похороны?
Моей матери.
В сердце мгновенно шевельнулось мягкое сострадание, и Хао Тоу окинул правильный профиль любовника сложным, полным нежности взглядом.
В туалет ему больше не хотелось.
Хао Тоу однажды видел родителей Се Лобиня на фотографии в рамке у его изголовья. Отца звали Се Нань — китаец с типично азиатскими чертами лица, рослый и крепкий, с волевыми, резкими и мужественными чертами. Мать же, уроженка Англии, была наполовину англичанкой, наполовину китаянкой: аккуратная прическа, элегантное ципао, она сидела с прямой спиной и гордо выпяченной грудью, строго соблюдая стандарты добродетельной китайской жены.
Каждый раз возвращаясь из плавания, отец подбрасывал маленького Се Лобиня высоко над головой и громко кричал:
— Эй, сынок, ты — мой мир!
Руки мужчины казались бескрайним морем.
А его собственная смазливая внешность, должно быть, досталась ему от матери.У этой женщины были глубоко посаженные глаза, прямой нос, а кожа напоминала застывший жир; на лице застыла улыбка, исполненная смутной печали.
Ее звали Розмари.
Розмари была не только писаной красавицей, но и женщиной, оставшейся без мужа. Чтобы оградить себя от домогательств, она наотрез отказалась учить китайский язык и перестала разговаривать с любыми мужчинами, кроме мужа. Включая Се Лобиня, который приходился ей сыном. Она оградила его от всех искушений, но он бросил ее. В тот день Се Нань возвратился с моря с мрачным лицом и, едва попробовав роскошное блюдо, с любовью приготовленное женой, громко заорал: Я же говорил, в это кушанье обязательно нужно класть мускатный орех! Без мускатного ореха это просто еда для свиней!
Этот мужчина бросил жену и ребенка из-за того, что в одном-единственном блюде не хватило мускатного ореха, ушел — и больше никогда не возвращался.
Се Лобинь верил, что все домыслы матери по поводу ухода отца были сущей правдой. Ведь вскоре тот бросивший семью мужчина, вероятно, движимый чувством вины, перевел жене все сбережения, что накопил за время долгих плаваний, чтобы она могла ни в чем не нуждаться и не тратить силы на работу.
Наверняка он сбежал с какой-нибудь шлюхой. Розмари в кратчайшие сроки выучила множество грязных ругательств на китайском. Да-да, с какой-нибудь шлюхой, подстилкой, сучкой. Плача, она царапала сыновними цветными мелками узор на белоснежной стене. На рисунке был изображен дородный мужчина, лицом страшно похожий на Се Наня. Переносица его была сломана, а из глаз сочилась кровь. В груди зияла огромная дыра, а сердце бесследно исчезло.
Она проклятая блудница! Ее лобок следует истолочь в мясной фарш, а матку вырвать наружу и затоптать в грязь! Розмари обнаружила, что процесс изучения китайского языка полон радости: из книг она узнала о самых разных древних китайских пытках, которыми наказывали развратных женщин и блудниц — погружение в свиную клетку, колесница грома, езда на деревянном осле. Больше всего ее, без сомнения, прельщала именно езда на деревянном осле. Наконец решив оправиться от скорби брошенной жены, Розмари впервые в жизни заключила в объятия своего сына Се Лобиня, и из ее изящного горла вырвался полный отчаяния, задавленный всхлип:
С сегодняшнего дня ты мой возлюбленный.
Первобытное желание женщины страстно привязаться к мужчине возникло, словно змея, и обвилось вокруг юного Се Лобиня.
Говорят, женщина, оставшаяся без мужа, способна влюбиться в собственного сына.
Странная логика.
Узнав от соседей об интимной связи сына с каким-то семнадцатилетним мальчишкой, проницательная и обладающая редким чутьем мать почти мгновенно приняла решение: вычистить гной и удалить злокачественную опухоль из заблудшей души сына.
О, поистине чертовски глупая страсть!
Розмари пригласила этого семнадцатилетнего юношу в гости в те часы, когда ее сын еще не вернулся домой.
Она сбросила шелковый халат, явив миру несравненно прекрасное, соблазнительное тело — единственное оружие женщины и ее смертоносное ядовитое жало.
Вернувшийся домой Се Лобинь увидел двоих голых людей: тощее, зеленое юношеское тело, плашмя лежавшее на кровати, и другое — зрелое, чарующее, оседлавшее его сверху. Тот самый семнадцатилетний парнишка, который рыдал в березовой роще за церковью из-за того, что не сможет попасть на небеса, содрогался и кончал в непрерывных судорогах, напоминая выброшенную на берег рыбу с белым брюхом. Молодое тело юношеской плоти и незаурядные половые способности оросили эту увядающую женщину, в то время как ее зрелость и искушенность шаг за шагом вели и направляли его к небесам, а запредельное наслаждение заставляло издавать странные звуки, похожие на воркование горлицы.
Замерев на мгновение от столь неожиданной картины, он поморщился, после чего на его лице застыла безразличная улыбка, и он неторопливо уселся на стул, стоявшем так близко к постели с любовниками, ближе просто некуда.
Это ты мне вызов бросаешь? — ничуть не стыдясь, обратилась к сыну женщина, выставляющая свое обнаженное тело напоказ.
Я смотрю на мать, — улыбнулся Се Лобинь. — До каких же пределов может дойти скудость ее стыда.
Розмари протянула безупречно красивую руку и прижала к постели в панике начавшего одеваться мальчика; рука женщины казалась мягкой, словно лишенной костей, и ослепительно-белой, до боли в глазах. Слегка продемонстрировав крошечный шрам у себя на руке, она рассмеялась — лукаво и с хитрецой. Женский голос сообщил объятому ужасом парнишке, что это следы от зубов, оставленные Се Лобинем в шестилетнем возрасте.
Неизвестно когда разговор переключился на самого мальчика, ее сына.
Ты увидишь шрамы постарше. Это пожизненная метка, оставленная ради твоего рождения. Се Лобинь увидел, как мать медленно раздвинула бедра, точно крокодил, разинувший пасть. Среди густых зарослей черных волос, напоминавших болото, женщина обнажала перед собственным сыном самые сокровенные уголки своего тела.
Ты с самого рождения шел против меня. Когда я держала тебя на руках, у меня в голове крутилась лишь одна мысль: свернуть тебе шею. Но в тот день, когда твой отец ушел от меня, я наконец осознала, что однажды ты вырастешь в высокого мужчину с широкими плечами, точь-в-точь как у Се Наня, вырастешь в такого же бросающегося в глаза красавца, и ты заменишь Се Наня, превратившись в мужчину, который целиком и полностью принадлежит мне. И тогда я отбросила эту мысль.
Они долго молча смотрели друг на друга в упор.
Наконец она произнесла: Между нами по-прежнему существует пуповина, она крепко-накрепко будет привязывать тебя всю твою жизнь, она перекроет тебе горло, стоит тебе только помыслить о побеге от меня, как это сделал Се Нань, и она отберет у тебя все, что попытается отнять тебя у меня.
Ты победила. Сделав жест сдающегося человека, юный Се Лобинь со спокойным и безмятежным видом поднялся на ноги и вышел за дверь. — Но побеждать будешь не всегда ты. Ты с каждым днем стареешь, а я расту.
http://bllate.org/book/40419/5131028
Готово: