— Что это значит, старейшина? — озадаченно спросил Цзяцы. — Я ничего… не говорил.
Вэй Цюн фыркнул:
— Еще говоришь, нет. Ты же в тот день явно повсюду слонялся, а Ми У сказал, что заблудился и случайнобрел в сад.
— Так вот оно что… — Напряженные плечи Чан Цзяцы незаметно расслабились, но тут же, поразмыслив, он почувствовал неладное. — Откуда старейшина знает, что я слонялся?
Неужели тот все это время следовал за ним по пятам?
Вэй Цюн же лишь покачал головой и слабо усмехнулся. Эта улыбка заставила Цзяцы подумать, что он угадал, но в то же время оставила мысли этого человека совершенно непостижимыми.
Цзяцы оставалось лишь сказать правду:
— Ладно, на самом деле в тот вечер я просто… хотел найти место, где живет глава секты.
Он произнес это смущенно, с примесью какой-то самоуничижительной тоски, которую Вэй Цюн, разумеется, тут же расслышал.
Вэй Цюн изумленно воскликнул:
— Ты же совсем ребенок, а уже набрался от взрослых таких мыслей! Даже если здесь многие душой стремятся к главе секты, ты ведь видел-то его всего пару раз, а уже забиль голову.
— Я не маленький, мне уже семнадцать… — тут же запротестовал Цзяцы, и его взгляд снова забегал. — К тому же у меня нет, нет никаких таких мыслей! Кто я такой, как я смею мечтать…
— Да пропади пропадом это происхождение! Сколько тех, кто занимает высокие посты в Мире Культивации, в прошлые времена вышли из низов, а некоторые в предыдущих жизнях и людьми-то не считались, и ничего, теперь вон сами постепенно всего добились, — грубо выругался Вэй Цюн. Семнадцать лет… по сравнению с их возрастом, насчитывающим пять-шесть сотен лет, это было все равно что младенец в пеленках. Вэй Цюн снова не удержался и постучал Чан Цзяцы по голове — ударил безжалостно, но взгляд при этом немного смягчился. — Однако дело вовсе не в этом. Важно то, знаешь ли ты… что стоит тебе только поддаться таким помыслам, как в дальнейшем это вечное ощущение «невозможности поступить по-своему» станет поистине губительным.
— Какое еще «невозможность поступить по-своему»? — Цзяцы не до конца понимал.
— Это когда ты не хочешь думать о нем, но не можешь не думать; не хочешь идти к нему, но не можешь не искать; не хочешь, чтобы он с кем-то другим… — Вэй Цюн на середине фразы заметил, что у Цзяцы по-прежнему растерянный вид, и только тогда смутно осознал, что слишком много домысливает. Этот мальчишка, глядишь, через несколько дней и сам остынет, с какой стати ему так бояться собственной тени и напускать на себя тоскливое чувство одиночества и сочувствия к чужой судьбе?
Вэй Цюн покачал головой, усмехнувшись про себя, и поднялся на ноги:
— Разве подобные вещи можно когда-нибудь разрешить по чьим-то чужим указкам? Ну да ладно… Главное — заботься о собственной безопасности, впредь веди себя смирно.
Последнее напутствие Вэй Цюн произнес искренне и от всего сердца. Хоть он и знал, что этот парень — не его старый знакомый, но то лицо… в конце концов заставляло Вэй Цюна проявлять излишнюю мягкосердечность. Ему неизменно не хотелось видеть, как тот бедствует или терзается душевной болью, как сейчас.
Цзяцы кивнул, но все же добавил:
— Ничего страшного, здесь же глава секты…
Уверенность и доверие в этом голосе окончательно лишили Вэй Цюна боевого задора.
— Эх ты… — Он хотел было сказать, что когда тот в будущем обожжется, то сразу поумнеет, но, вспомнив о Чан Ване, поспешно прикусил язык. Лишь с досадой покачал головой и зашагал прочь, стремительный и бурный, совсем как когда приходил.
Чан Цзяцы проводил взглядом удаляющуюся фигуру, и брови его сошлись на переносице.
********
Сентябрьское солнце на юге все еще палило вовсю, отчего грушевые деревья во дворе выглядели жалкими и увядающими. Вдруг среди ветвей пробежала какая-то возня, стряхнув редкие листья, которые тут же дождем полетели вниз. Присмотревшись, можно было заметить полувзрослого ребенка, который, цепляясь руками и ногами, словно маленькая обезьянка, карабкался прямо по стволу вверх.
Стоявший внизу юноша обеспокоенно закричал:
— Молодой господин, слезайте скорее! Что делать, если упадете?!
Но ребенок не обращал внимания, продолжая карабкаться наверх, пока в голосе юноши не проскользнуло раздражение. Тогда мальчишка с досадой оглянулся, сердито зыркнул на него, уселся на развилке ветвей и принялся болтать маленькими ножками.
— Лянь Тан, ты сказал моей матушке? — спросил ребенок сверху вниз.
Стоявший под деревом юноша по имени Лянь Тан отозвался:
— О чем? —
Видя, что тот прикидывается дурачком, мальчик разозлился:
— О том, что если ты сдашь экзамены на ученой степени, то сможешь стать моим учителем! Как ты мог забыть?
Юноша замер, и его взгляд потемнел:
— В поместье много ученых гостей. Для такого человека моего происхождения уже великая милость, что господин и госпожа приютили меня, я безмерно благодарен.
— Какое у тебя происхождение?! Разве дети слуг — не люди? Ты сам учил меня, что во всем нужно полагаться на собственные силы и не стоит принижать себя, а теперь, сдав экзамены, все равно унижаешься и пресмыкаешься! Что ты за мужской идеал после этого?! Хм! Я же сказал: мне не нужны те люди в учителя, мне нужен только ты!
С этими словами мальчишка неожиданно вскочил и от злости принялся туда-сюда ходить по тонкой, шириной меньше фута ветке.
— Я знаю, о чем ты думаешь! Ты что, поверил словам того бродячего даоса, который приходил к нам пару дней назад? Что мы с тобой родились в один и тот же год, месяц и день, оттого взаимно подавляем друг друга?! Что нам нельзя подходить близко, иначе десять воплощений подряд мы обречены на страшную смерть? Ха, да он же еще говорил, что у тебя есть связь с бессмертными, и звал уйти в монахи, почему же ты не идешь?!
— Молодой господин… — Услышав это, юноша нахмурился. — Я этому не поверил.
— А я тебе говорю: когда матушка носила меня, бродячий лекарь гадал ей, что я в каждой жизни не доживаю до восемнадцати! Говорил, что судьба у меня короткая, но приносящая несчастья, и что даже умерев рано, я за собой всех близких потяну! Так что не бойся: с тобой или без тебя, я все равно умру! И эту дурную славу тебе вешать на себя не придется!
Чем больше мальчишка говорил, тем сильнее закипал, и его ножки так и застучали по ветке. Вдруг нога соскользнула, и он полетел вниз в пустоту!
Юноша внизу и так не сводил с него тревожного взгляда, а когда внезапно стряслась беда, не раздумывая ни секунды, бросился вперед, раскинув руки, и поймал падающего ребенка прямо в объятия. Затем оба покатились по земле и рухнули вместе.
Мальчик почувствовал, что рухнул словно на живой матрас, и, опустив голову, увидел, что лицо юноши побледнело, но руки по-прежнему крепко обнимают его за талию.
Мальчик торопливо поднялся и обеспокоенно спросил:
— Лянь Тан, Лянь Тан, ты в порядке?
Юноша тоже тревожился о нем:
— А ты? Не ушибся? —
Малыш поспешно затрясся головой, но когда коснулся руки юноши, то услышал его сдавленный стон:
— …Кажется, ударился, дай взглянуть… —
Засучив рукав, они действительно увидели, что кости в локте смещены — судя по всему, рука была сломана.
Озорной ребенок от испуга тут же горько заплакал, заливаясь слезами:
— У-у… во всем виноват я… во всем виноват я… это все моя вина… —
Превозмогая боль, Лянь Тан все равно мягко утешал его:
— Не плачь, пустяки, стоит только вправить кость, и все пройдет.
Однако мальчишка не успокаивался:
— Тебе же еще сдавать экзамены на главного ученого, а со сломанной рукой нельзя писать! Как же ты теперь сдашь экзамены, что делать… И все из-за меня… Я больше не хочу, чтобы ты был моим учителем, я больше не хочу, чтобы ты был со мной! У-у, я и правда несчастливое проклятие, не подходи ко мне больше… —
Но Лянь Тан другой, целой рукой изо всех сил прижал его к себе, и его голос звучал все так же привычно:
— Ничего подобного. Если этой рукой писать нельзя, осталась другая, экзаменам это не помешает. Даже если… в будущем я действительно не смогу писать, тогда я просто не стану сдавать на ученого мужа. Я буду сопровождать тебя, буду всегда рядом с тобой, ладно? Я не верю в эти бредни, господин с госпожой тоже не верят, никто из нас этому не верит. Хватит плакать, не плачь… —
Я буду сопровождать тебя.
Буду всегда рядом с тобой…
Даллекие слова повторялись снова и снова, но из-за преград далёкого времени и кромешной тьмы, долетая до слуха, они уже рассеивались и звучали нечетко…
Ресницы дрогнули, и Чан Цзяцы тихонько открыл глаза. Слеза скатилась по его щеке. Повернув голову, он увидел, что за окном уже совсем рассвело, а Цин Лан стоял у двери с тазом воды для умывания.
Заметив, как Цзяцы торопливо смахнул слезу, Цин Лан подумал, что тот скорбит по брату, и ничего не сказал. Лишь улыбнувшись, он вошел в комнату, поставил таз и тихо произнес:
— Умывайся, глава секты ждет тебя снаружи.
Когда Чан Цзяцы вышел, Дун Цинхэ действительно ждал во дворе, держа в руке горсть зерен и подкармливая павлина по имени Наньгуй.
Взглянув на Цзяцы, Дун Цинхэ заметил, что всего за несколько дней парень сильно исхудал, а кожа его стала еще бледнее. Хотя сейчас он уже мог вставать с постели, чуткий слух Дун Цинхэ позволял ему все эти ночи улавливать, как остатки яда в теле заставляли юношу метаться по комнате в полубреду и глухо стонать от боли. Однако днем, когда сам Дун Цинхэ приходил лечить его, Чан Цзяцы никогда об этом не упоминал, утверждая лишь, что ему уже намного лучше.
Этот мальчишка невероятно упрям, — подумал про себя Дун Цинхэ, глядя на его покрасневшие глаза.
На столе стояла мишка обычной человеческой еды — просяной каши. Нетрудно было догадаться, кто это приказал. Последние несколько дней все повторялось именно так, и Чан Цзяцы испытывал к этому глубокую благодарность.
Дун Цинхэ лишь махнул ему рукой, призывая есть пока горячее, но, глядя на то, как Цзяцы подхватил ложку и жадно заглатывает еду, не удержался от мягкого предостережения:
— Ешь помедленнее, не спеши… —
Но Цзяцы все равно боялся заставить Дун Цинхэ ждать, в пару мгновений покончил с едой и, поднимаясь из-за стола, вдруг о чем-то вспомнил. Осторожно он произнес:
— На самом деле… главе секты не обязательно идти туда лично.
Дун Цинхэ с улыбкой покачал головой:
— Ничего страшного. Как хозяин этих мест, я не выполнил свой долг и не уберег вас, так что проводить твоего брата — это дело простой вежливости.
Чан Цзяцы опустил голову и больше ничего не сказал.
Дун Цинхэ не обманул его: он и вправду выбрал для Чан Вана место, полное пения птиц и благоухания цветов, поистине земной рай. Оно находилось совсем недалеко от Секты Цинхэ, позади Горы Сяопин, в живописном уголке под названием Дапиншань.
В отличие от Горы Сяопин, где круглый год лежал снег и кишмя кишали свирепые демонические звери, Дапиншань была истинным краем лазурных вод, зеленых гор и пышного цветения. Правда, Цин Лан говорил, что здесь тоже установлена защитная печать главы секты, и смертные не то что подняться — даже увидеть ее не смогут.
Дун Цинхэ опустился вместе с Чан Цзяцы на вершине горы. Окинув взглядом окрестности, они увидели впереди бескрайнее море цветов: мириады оттенков окружали глубокую заводь. Вода в ней была чиста, как зеркало, но казалась бездонной.
На берегу стоял гроб. Даже ничего не смыслящий в этом Цзяцы понимал, что древесина поистине превосходна. Он протянул руку, коснулся дерева и, повернувшись к Дун Цинхэ со слезами на глазах, поблагодарил его.
Дун Цинхэ спросил, не хочет ли Цзяцы сказать Чан Вану еще что-нибудь. Поразмыслив немного, Цзяцы тихо прошептал деревянному гробу напутствие:
— Дорога Хуанцюань в Подземном мире длинна и темна. Когда будешь входить на Платформу Реинкарнации, не верь болтовне тамошних чиновников о воздаянии за добро и зло. Только если изо всех сил протиснешься вперед, в следующей жизни… сможешь родиться в хорошей семье.
Закончив, он перевел взгляд на удивленное лицо Дун Цинхэ и, натянуто улыбнувшись, пояснил:
— …Это я услышал от старой шаманки из нашей деревни.
http://bllate.org/book/39907/5057490
Готово:
