Наложница Кан сегодня, казалось, была в хорошем настроении, а уголки её рта украшала едва заметная улыбка.
– Это новая горничная, которую я подобрала тебе в личные служанки, – наложница Кан кивком указала на стоявшую рядом девушку. – Зовут Цинхэ. Раньше она служила в Игольном приказе, руки у неё проворные и дело спорится. У тебя как раз не хватает людей, вот я её и перевела к тебе.
Шэнь Тан бросила взгляд на девушку по имени Цинхэ.
Цинхэ стояла, опустив голову, и чинно сложила руки перед грудью. Её суставы пальцев выглядели немного грубоватыми — сразу видно, что она привыкла к тяжёлой работе. Лицо у неё было самое обычное: круглое, с дуго-образными бровями. Не сказать, чтобы она была поразительной красавицей, но смотреться на неё было как-то легко и приятно.
– Цинхэ приветствует гэгэ, – Цинхэ присела в лёгком поклоне. Голос у неё был негромкий, но чёткий, с какой-то основательной и лишённой раболепия ноткой.
Шэнь Тан кивнула.
Она ничего особенного не ждала от служанок. За столько лет во Дворце Сяньфу её горничные сменялись одна за другой, и ни одна не задерживалась надолго. Одни считали, что у неё, их госпожи, нет будущего, и изо всех сил старались перевестись в другое место; другие, проведя здесь несколько дней, замечали, что она не любит разговаривать, не любит выходить из дома и вообще ни к чему не проявляет интереса, находили это скучным и начинали лениться; третьи же просто подвергались травле со стороны остальных. В кругу служанок прислуживать дочери свергнутой наложницы — дело, о котором стыдно и сказать.
Поэтому Шэнь Тан уже давно ни на что не надеялась, когда речь заходила о прислуге.
Пришла — так пришла. Ушла — так ушла.
– Благодарю матушку, – Шэнь Тан поклонилась наложнице Кан и вместе с Цинхэ вернулась в свою комнату.
Однако уже в первый день Шэнь Тан обнаружила, что Цинхэ совсем не похожа на прежних служанок.
Она всегда всё делала тихо и незаметно.
Утром приносила воду для умывания, и температура воды оказывалась в самый раз — не обжигала. Утреннее сиденье с едой было накрыто на столе, пиалы и палочки лежали аккуратно в ряд, а кончики палочек смотрели в одну сторону. Когда Шэнь Тан читала книгу, девушка садилась у дверей с шитьём и не издавала ни звука. Шэнь Тан молчала — и она молчала; Шэнь Тан заводила разговор — только тогда та отвечала. И ответы всегда были лаконичными и чёткими: ни лишниóго слова, ни упущено ни единого.
Такой уклад общения казался Шэнь Тан очень комфортным.
Ей не нужно было подстраиваться под Цинхэ. Не приходилось гадать, станет ли та злословить за её спиной. Может, Цинхэ и судачила о ней где-то втайне, но по крайней мере перед самой Шэнь Тан она никогда не показывала никаких странных выражений лица. Некоторые горничные вели себя с Шэнь Тан иначе: на лицах красовалось почтение, а в глубине глаз таилась едва заметная, еле уловимая насмешка.
Но глаза Цинхэ были чисты. Когда её взгляд опускался на собеседника, не ощущалось никакого давления. Не возникало чувства, будто тебя изучают или оценивают.
Шэнь Тан не знала, как описать это ощущение.
Она долго размышляла и в конце концов пришла к выводу, что Цинхэ смотрит на неё так, будто перед ней самый обычный человек.
Это нельзя было назвать высокой похвалою. Но для Шэнь Тан быть принятой за обычного человека – роскошь редкая. Во дворце никто не видел в ней обычную девушку. Для всех она была либо дочерью свергнутой наложницы, либо жалким созданием, либо той самой гэгэ, у которой не всё в порядке с головой. Наклеивали любые ярлыки, кроме одного — простого человека.
Когда Цинхэ смотрела на неё, все эти ярлыки словно испарялись.
Она оставалась лишь Шэнь Тан.
Четырнадцатилетней девушкой, не слишком любящей болтать.
И не более того.
Дождливым полднем Шэнь Тан впервые заметила в Цинхэ нечто необычное.
В тот день шёл сильный дождь, выходить на улицу было нельзя, и Шэнь Тан сидела у окна с книгой. Цинхэ устроилась на низкой скамеечке у дверей за рукоделием — она латала старое платье Шэнь Тан, на манжете которого протёрлась дырка, и тщательно, стежок за стежком, зашивала её нитками в тон.
В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя да редким шуршанием переворачиваемых страниц.
Почитав немного, Шэнь Тан почувствовала, что глаза устали, отложила книгу и, прислонившись к оконной раме, принялась смотреть на ливень. Вода потоками стекала с карнизов, образуя прозрачную завесу и размывая всё, что находилось во дворе.
Она погрузилась в задумчивость.
– О чём думает гэгэ? – донёсся от дверей голос Цинхэ — тихий, будто она боялась спугнуть хозяйку.
Шэнь Тан повернула голову и увидела, что Цинхэ всё так же сидит с опущенной головой над шитьем, даже не глядя на неё. Этот вопрос прозвучал так непринуждённо, словно ответа вовсе и не ждали.
– Ни о чём, – ответила Шэнь Тан.
Цинхэ тихонько угукнула и больше ничего не спрашивала.
Спустя какое-то время она снова заговорила:
– Дождь скоро кончится.
Шэнь Тан взглянула на небо. Ливень действительно ослаб, превратившись в мелкую моросящую взвесь, а на горизонте посветлела полоска неба — похоже, ещё пара мгновений, и погода прояснится.
– С чего ты взяла? – невзначай бросила Шэнь Тан.
– По облакам видно, – Цинхэ подняла голову и мельком глянула в окно. – Облака посветлели, ветер утих, значит, дождь перестанет.
Говорила она совершенно будничным тоном. Но Шэнь Тан уловила в её голосе едва уловимые нотки, нечто неуловимо отличающееся от обычной манеры речи, какую-то крошечную, почти неразличимую теплоту.
Шэнь Тан бросила на Цинхэ взгляд.
А та уже снова уткнулась в своё шитьё.
Внезапно Шэнь Тан подумалось, что иметь рядом такую горничную, пожалуй, совсем неплохо.
Но окружающие видели всё иначе.
Шэнь Тан даже не догадывалась, что перешёптывания среди служанок были куда более частыми, чем она себе представляла.
Она думала, будто они толкуют о том, что она дочь свергнутой наложницы. Это обвинение было для неё самым привычным и знакомым: она таскала его за собой столько лет, что почти сроднилась с ним. Порой ей казалось, что этот ярлык сидит на ней вполне ладно, как старое платье — пусть с дыркой, но всё ещё пригодное для носки, потому что другие наряды сидели куда хуже.
Однако половина тех тайных разговоров вовсе не касалась её происхождения.
– ...Вчера среди ночи я встала по нужде и заметила, что в её комнате всё ещё горит свет. Я подошла поближе и прислушалась, угадай что? Она разговаривала, да так мягко, словно с кем-то болтала...
– ...И это не впервой...
– ...Ой, нельзя об этом болтать, она всё-таки гэгэ, если проговоримся, палок не оберёмся...
– ...Знаю я, знаю, я же только тебе шепчу, ты за пределы комнаты ни слова...
Эти разговоры, словно паутина, незаметно вились по углам Дворца Сяньфу — тонкие, прозрачные, почти невидимые глазу, но каждая ниточка тянулась к имени Шэнь Тан. Служанки понижали голоса, их глаза бегали, а на лицах застыло выражение, среднее между праздным любопытством и страхом, будто они пересказывали страшную историю про призрака. Сама героиня историй находилась совсем рядом, живая и настоящая, но в их тоне не было ни капли уважения к живому человеку.
И из всего этого Шэнь Тан не слышала ни единого слова.
Ей доводилось улавливать лишь обрывки сплетен про дочь свергнутой наложницы. Но она не знала, что стоило ей пройти мимо, как темы горничных неизменно сворачивали в другую сторону — более тайную и не оставляющую ей ни единого шанса на оправдание.
Зато Цинхэ слышала.
Она услышала всё ещё в первый же день. Когда она шла по галерее с тазом в руках, две служанки шушукались по углам, едва размыкая губ. Их голоса звучали очень тихо, но у Цинхэ был чуткий слух, и пару слов она расслышала.
Она не замедлила шага, на её лице не дрогнул ни один мускул. С тазом в руках онапрямиком направилась в комнату Шэнь Тан.
– Гэгэ, время умываться.
В тот вечер, заступив на ночное дежурство, Цинхэ размышляла над одним вопросом: неужели то, о чём они шептались, правда?
Она мысленно перебирала всё, что Шэнь Тан делала за день: молчаливое чтение, молчаливая еда, молчаливое сидение у окна с отрешённым видом. Целый день Шэнь Тан не проронила ни единого лишнего слова.
Мог ли такой человек вести себя подобным образом?
Она подумала, что служанки, скорее всего, просто мелят чушь. Во дворце так заведено: раз уж эта гэгэ — дочь свергнутой наложницы, её репутация и без того испорчена до предела, даже если она ничего предосудительного не совершала. Навесь на неё ещё парочку обвинений вроде странного нрава или помешательства, и никому не будет дела до того, правда это или ложь.
Но Цинхэ это волновало. И вовсе не потому, что она так уж сильно привязалась к Шэнь Тан — она ведь пробыла здесь всего ничего, какая уж тут привязанность. Её беспокоило другое: то, что видели её собственное глаза, никак не сходилось с тем, что слышали уши.
Она решила верить тому, что видела воочию.
На следующее утро Цинхэ встала на полчаса раньше обычного.
Когда она принесла воду для умывания, Шэнь Тан ещё спала. Одеяло было натянуто до самого носа, наружу выглядывала лишь небольшая прядка иссиня-чёрных волос, раскинувшихся на подушке.
Цинхэ поставила медный таз на подставку и на цыпочках вышла.
Стоя у дверей и наблюдая за тем, как небо над галереей постепенно светлеет, она вдруг вспомнила те обрывки сплетен, услышанные вчера.
Цинхэ опустила взгляд на собственные шершавые, узловатые пальцы.
Она решила: если ей доведётся увидеть всё своими глазами, тогда она и решит, верить этому или нет. А до тех пор она не поверит никому.
Когда Шэнь Тан проснулась, вода для умывания была уже наготовлена. Температура оказалась идеальной — ни холодной, ни горячей.
Она опустила руки в воду, и мягкое тепло от кончиков пальцев побежало к запястьям, согревая всю ладонь целиком.
– Цинхэ, – позвала она за дверь.
Цинхэ толкнула дверь и вошла, останавливаясь ровно в шаге от порога, слегка опустив голову.
– Во сколько ты встала? – спросила Шэнь Тан.
– В мао.
Час мао. На целый час раньше её обычного подъёма. Шэнь Тан вгляделась в глаза Цинхэ — те были совершенно спокойными, без тени желания выслужиться, источая лишь самую простую, невыдуманную естественность.
Поразмыслив немного, Шэнь Тан произнесла фразу, которая даже ей самой показалась странной:
– Тебе не нужно вставать так рано, – сказала она. – Я не стою таких усилий.
Произнеся это, Шэнь Тан на мгновение замерла. Она понятия не имела, зачем сорвалось это признание, хотя, возможно, именно это она и думала на самом деле, просто никогда прежде не озвучивала вслух. Она всегда считала, что недостойна того, чтобы кто-то относился к ней всерьёз.
Цинхэ подняла голову и бросила на неё быстрый взгляд. Всего один короткий взгляд.
После чего присела в поклоне и ответила:
– Это долг вашей служанки.
Тон оставался прежним — спокойным и лишённым раболепия.
Больше ни та, ни другая к тому разговору не возвращались. Цинхэ по-прежнему вставала в час мао за водой, по-прежнему садилась у порога с рукоделием, пока Шэнь Тан читала, и по-прежнему глядела на госпожу тем же тихим, не давящим взглядом.
http://bllate.org/book/38599/4856591
Готово:
