Черные тучи всё никак не рассеивались.
Он шел вперед по глубокому и извилистому коридору. Стены были каменными, черными и маслянисто-блестящими; из-за сырости и холода на них вечно словно лежал слой инея. В трещинах камня темнел изумрудный мох, и под слабым светом огоньков из ниш для светильников с него срывались крошечные капли росы.
С каждой стены, из каждой щели в каменной кладке доносилось нарастающее и затихающее пение псалмов, сменяемое непрерывной мессой: у кого повреждены яички или кто оскоплен, тот не может войти в общество Иеговы…
Он шел вперед, сжимая в руке мешочек с серебряной утварью. На нем была темно-бурая монашеская ряса из грубого льна, от которой кожа зудела. Он потянул за воротник, удивляясь столь реалистичным ощущениям, поднес руку к глазам и сильно сжал ее в кулак. На четвертой тесной развилке он повернул направо.
Старая деревянная дверь из дуба, только что смазанная маслом, легко подалась и бесшумно отворилась. Внутри оказалась каменная келья без окон, если не считать овального оконного проема в восточной стене да огарок свечи под изваянием Христа.
Там на коленях кто-то сидел. Услышав шаги, этот человек перебрал четки и поднялся:
— Брат.
Он кивнул, оставил мешок с серебром и направился к стоявшей в центре комнаты небольшой будке, собранной из старых досок. То была исповедальня, а он — Слушатель.
— Слава Богу… — Исповедник выглядел несколько смущенным. На нем была такая же монашеская ряса, как и на горое; он был молодым человеком с редкими волосами, потухшими глазами, но густыми и черными брови.
— У меня не так много времени, Верховный жрец передал мне дарохранительницу, — Слушатель указал на мешок у двери. — Чуть позже мне еще нужно расставить жертвенную утварь.
Исповедник распахнул низкую и узкую дверцу исповедальни и протиснулся внутрь, согнувшись в три погибели:
— Это ненадолго, ровно столько, чтобы переписать одну страницу.
Слушатель потер руки, распахнул дверь и забрался внутрь с другой стороны.
Между ними находилась резная деревянная перегородка, узор на которой был изящнее любой вещи в этой комнате — пожалуй, ее сняли с какого-то старинного предмета. Жалкий крошечный лучик света проходил сквозь нее, дробясь на пестрые, ослепительные блики.
— В чем твой грех? — Слушатель сорвал с перекладины над головой красную епитрахиль и небрежно набросил ее на плечи. — Кайся.
— Я… — по ту сторону перегородки Исповедник медленно сжал обе руки в кулаки. — Я непростителен.
Слушатель, словно впервые усевшись в этой будке, с любопытством запрокинул голову и оглядывал полусгнившие деревянные стены, говоря рассеянно:
— Алчность или зависть?
— Во мне пробудились нечистые помыслы.
— О чем же?
Исповедник смолк. Молочно-желтый тусклый свет пробивался сквозь щели между досками, выхватив из темноты его сникший силуэт.
— О плоти… мужчины.
Слушатель, словно расслышав не до конца, склонил голову:
— Э-э… — он словно распробовал это слово на вкус, — плоть… ты имеешь в виду…
Исповедник внезапно с размаху ударил кулаком по деревянной стене, отчего вся исповедальня заходила ходуном:
— Скажу прямо! — он втянул голову в плечи. — О том самом еретике!
Слушатель нахмурился:
— Его семья приняла другую веру, он обратился давным-давно.
— Я знаю, — Исповедник закрыл лицо руками. — Но его черные волосы, эти мягкие волны… Когда он улыбается, от него веет таким презрением, а эти ненавистные кошачьи глаза!
У Обращенного и впрямь были восточные глаза — янтарные, с черными и густыми ресницами, до боли похожие на глаза женщины, которая подводит их тушью. Когда он смотрел на тебя, родинка на переносице словно оживала, взлетая вместе с этой надменной улыбкой, отчего глаза начинали резать.
— Этому человеку вообще не место в монастыре, — со злобой стукнул себя по бедру Исповедник. — Какой порядочный человек станет прокалывать себе соски!
— Прокалывать? — Слушатель подался ближе. Увечья или украшения на теле строжайше запрещались монастырским уставом.
Исповедник помолчал немного и тихо произнес:
— На левом соске у него золотое кольцо с куриное яйцо, с арабским растительным узором. Я… — он замялся, и его пальцы заскребли по дереву: *чах-чах*. — Я подглядывал…
Мужская плоть.
Слушатель сделал вид, что ничуть не удивлен:
— Любоваться прекрасным — не грех, мой брат, — мягко начал он. — Ты делал что-нибудь ради этого? Я имею в виду… те богохульные поступки, например… — из-за неловкости или вроде того он забормотал: — ласкал собственное тело?
— Нет, — Исповедник рассмеялся, так, будто это было ужасно смешно. — Я не делаю ничего с собой, я делаю это с ним.
За резным окном Слушатель заметно напрягся.
— Я пригласил его к себе… но он очень силен, ты же знаешь его еретический Изогнутый клинок, — Исповедник тяжело вздохнул. — И почему-то я поранил ему руку.
А вот это был уже самый настоящий грех.
Слушатель промолчал. Исповедник тоже умолк. Прошло время, равное двум-трем вздохам, прежде чем Исповедник поднялся:
— На этом закончим, брат, — он вылез наружу, и маленький крестик на четках качнулся у самого запястья. — Выговориться — такая легкость.
Слушатель не шевелился, пока шаги не затихли вдалеке. За это мгновение он передумал о многом, но в конце концов окончательно решился. Подойдя к двери, он подхватил мешочек с серебряной утварью — серебряные ложки, подсвечники, чаши. Среди мелочи нашелся увесистый кошель; вытащив его, он торопливо засунул его за пазуху.
Утренняя молитва подошла к концу. Монахи поднялись со скамей и стали кучками сбиваться вместе.
Остров Святых был древним монастырем: за три столетия здесь нашли последний приют семеро святых. Он стоял в такой глуши, что на карте казалось, будто обитель вот-вот сорвется за край света. Если ехать отсюда на запад, вслед закатному солнцу, полмесяца верхом, можно было достичь легендарной огромной границы — предела, начертанного Богом для всей вселенной. То ли обрыв, то ли внезапный край пропасти; никто никогда не видел его воочию, и толком сказать никто ничего не мог.
Слушатель стоял у дарохранительницы с самым невозмутимым видом. Его серо-голубые глаза медленно оглядывали остальных братьев. Сюда их привели самые разные дороги: кто-то отдал себя на служение Богу, кто-то бежал от смутных времен, а кто-то попал по воле слепого случая. Похожие люди всегда держались вместе — например, Исповедник, который тихо о чем-то спорил с несколькими соратниками, но чей греховный взгляд то и дело перелетал через толпу к другому краю часовни. Там стоял юноша с черными вьющимися волосами, кошачьими глазами и крошечной родинкой на переносице — Обращенный.
Слушатель протиснулся сквозь толпу и медленно направился к нему.
Обращенный заметил его еще на полпути. Глаза надменного еретика сузились, в них промелькнуло недоумение и подозрение. Неизвестно почему, Слушатель вдруг потупил взор, опустил голову и остановился прямо перед ним:
— Раньше мы не разговаривали, — пробормотал он. У него были коротко остриженные серебристые волосы, которые в полумраке казались пепельными. — Ты меня, пожалуй, и не знаешь…
— Ты Слушатель.
Слушатель резко поднял голову и встретился с полным презрения взглядом Обращенного:
— Чего ты смущаешься?
— Я… я вовсе не смущаюсь… — Слушатель слегка растерялся, но все же подался вперед, перехватил руку Обращенного и вложил ему в ладонь какой-то твердый предмет.
Обращенный не изменился в лице, лишь его взгляд молниеносно скользнул вниз. Это была золотая монета.
— Сотня, — подчеркнул Слушатель. — Остальное потом.
Обращенный рассмеялся, чуть склонив голову набок с присущей ему насмешливостью:
— Все куда проще, — неожиданно он потрепал Слушателя по коротко стриженным светлым волосам. — Люблю серые глаза. Особенно у здоровяков.
Слушатель нетерпеливо смахнул его руку и воровато огляделся по сторонам, прежде чем бросить с презрением:
— Твое оружие привлекает меня куда больше, чем твое тело.
Выражение лица Обращенного изменилось, и он нахмурил красивые брови.
— У меня есть дело.
Обращенный хотел было отказаться.
— У тебя нет выбора, — Слушатель медленно перевел взгляд на его грудь, скрытую под широкой монашеской рясой. — Ты украсил сосок еретическими чарами.
Обращенный широко раскрыл глаза — в них смешались изумление, гнев и опасная, яркая кровожадность.
— Нужно лишь кое-что отыскать, — понизил голос Слушатель. — Мне твоя сила понадобится.
На его лице снова появилось то самое нервное и зажатое выражение, какое бывает у прибитых нуждой арендаторов. Обращенный видел, что тот вовсе не умеет угрожать, поэтому разжал свободную руку, протянул ее к этому мягкому здоровяку и брезгливо скривил губы:
— По рукам, — бросил он.
Слушатель посмотрел на эту ладонь, которой приходилось всю жизнь сжимать клинок. Как и говорил Исповедник, на ней действительно белел затянувшийся блеклый шрам.
Теперь их связывал договор, скрепленный ударом ладоней. В тусклый желтоватый полдень Обращенный лениво прислонился спиной к голой западной стене в келье Слушателя, держа в руках клочок овечьей кожи с картой.
— Выходит, ты и сам не знаешь, что именно мы ищем? — спросил он, уперевшись одной ногой в край кровати, а вторую распутно свесив вниз. Из-под задравшейся полы рясы виднелась соблазнительная розоватая тень.
Слушатель сидел напротив на старом стуле, оплетенном веревками, не зная, куда деть глаза.
Обращенный нарочно расставил ноги шире, обнажая нежные, отливающие жемчужным перламутром колени, свойственные юношам. Слушатель спешно опустил голову:
— Тот человек дал мне лишь задаток и карту с указанием места встречи… и еще свисток.
Тем «человеком» был грязный старик в нищенских лохмотьях, скрывавших лицо под капюшоном. Он перегородил Слушателю дорогу в тот момент, когда тот шел за водой, и предложил эту сделку. Старик посулил две тысячи золотых, причем десятую часть выплатить авансом, а в качестве ориентиров для поисков назвал три приметы:
— Подземелье, железная клетка, серебро, — произнес Слушатель.
— И всё? — Обращенный подался к нему.
— Всё.
— Говорят… — Обращенный примостился на его коленях, точно кошка, — что у людей с серыми глазами… — он защебетал медленно, на латыни, — страсть просто звериная…
— Ничего подобного у меня нет, — честно покраснев, возразил Слушатель.
— Разве по ночам ты не трогаешь себя втайне?
Слушатель усмехнулся:
— С чего бы это!
— Все трогают, — рука Обращенного нагло скользнула вниз, сжимая его остывшее паховое место. Карта на овечьей коже соскользнула с постели и спланировала на пол; на ней был изображен солнечный склон где-то меж Островом Святых и краем света, и там же, на холме, был нарисован свисток — место передачи товара.
Слушатель не поддался на его удочку:
— Ты из тех, кто позволяет себя содомировать?
Содомия. С лица Обращенного схлеснула вся прелесть, явив его истинное нутро — свирепое и бесстрашное:
— Я лишь хочу знать, — яростно ткнул он пальцем себе в левую грудь, — какая же мразь настучала!
— Узнаешь, когда все закончится.
— Когда закончится? — Обращенный со злобой скрипнул зубами. — Ты понятия не имеешь, что это за вещица и где она спрятана, с какой стати я буду вести с тобой дела?!
— Старик сказал — на Острове Святых.
Обращенный вскочил с кровати как ошпаренный:
— Остров Святых — это трехвековая гигантская могила! Я что, буду искать здесь до самой смерти?!
Голос Слушателя тоже повысился:
— Он сказал — в подземелье!
Подземелье на Острове Святых и вправду существовало. Оно находилось позади главного собора, в небольшом саду — впрочем, саду лишь по названию, ибо заброшен он был уже лет сто. Под ним лежал обширный мраморный склеп, где хранилось наследие всех прошлых настоятелей за последние три века.
— Хранилище Мантии… — Обращенный заколебался. — Там есть свои Стражи.
— Потому-то я и пришел к тебе, — серо-глазая зыбь в глазах Слушателя обрела странную, завораживающую силу. — Две тысячи золотых. Мы сможем отсюда убраться, уйти в самую сердцевину мира, — он похлопал по грубому деревянному каркасу кровати под ногами Обращенного. — Там есть перины из лебяжьего пуха, кресла, обитые сусальным золотом, вино и мясо, к которым не прикасалась нужда, — заговорщицки шептал он, рисуя картины одну краше другой. — Женщины, мужчины… и далекий Восток, твоя родина, твой Аллах, твои сны.
В янтарных глазах Обращенного заплясали круги:
— Пополам?
— Идет, — ответил Слушатель.
Обращенный уже был готов согласиться, но все же засомневался:
— А ты не думал, что именно может стоить целых две тысячи золотых?
— Серебряное… — задумался Слушатель. — Драгоценности, возможно доспехи, да плевать.
Обращенный покачал головой:
— Вдвоем нам не справиться, — он присел на корточки, вглядываясь в глаза Слушателя, точно горный сокол, проносящийся над минаретом в Хорасане. — Возьмем в долю Стража. А как выберемся с Острова Святых — я с ним разберусь.
Слушатель удобно откинулся на спинку стула и улыбнулся.
— Чего лыбишься? — Обращенный приподнял босую белую ногу и варварски наступил ему на бедро. — А задаток? Давай-ка сперва поделим поровну.
Ленивым движением Слушатель поднял с пола тяжелый кошель и развязал его:
— Забирай всё.
С этими словами он высыпал сто девяносто девять золотых монет прямо на колени Обращенному. Золотые кругляши рассыпались по грубой монашеской рясе, и их яркий блеск наконец-то оживил краски в этой унылой келье.
http://bllate.org/book/38527/4845770
Готово:
