Рядом с беседкой у искусственной горки журчал чистый родник, в котором переливались на солнце яркие лучи. Цуньюй подошла к Сун Хуэю и остановилась.
Стоявшая за её спиной Императорская гвардия грубым движением ножен приподняла подбородок Сун Хуэя.
Цуньюй увидела, как в мутных, постаревших глазах Сун Хуэя промелькнула жгучая ненависть.
— Оказывается, это ты, Сяо Цуньюй.
Цуньюй посмотрела на следы от сапог на его растрёпанных одеждах, и уголки её губ изогнулись в улыбке.
— Разумеется, я.
Она вытащила из рукава бухгалтерские книги и швырнула их Сун Хуэю прямо в лицо.
— Господин Сун, взгляните хорошенько, из-за чего именно вы погибли.
Книги тяжело ударили его по лицу и упали на землю.
Сун Хуэй смотрел на них. На самом деле в душе он уже давно всё предчувствовал: еще со вчерашнего дня, когда из Лунъю пришло письмо о том, что Цинь Шаоци — это императорский посланник, назначенный самим Вашим Величеством, он понял, что этот день настанет.
Нет, или даже раньше — с самого первого дня, как он начал сотрудничать с Яо Нанем, он знал, что это тупиковый путь, который неминуемо приведет к гибели.
В общем шуме на мгновение Цуньюй заметила, как на лице Сун Хуэя промелькнуло странное выражение, но в тот же миг оно сменилось мертвенной бледностью.
К нему подошел начальник Храма Дали с круглым животом:
— Госпожа Сяо, все триста сорок девять человек из поместья Сун находятся здесь.
— Среди них семнадцать взрослых мужчин, сорок два члена семьи, двадцать два ребенка и двести девяносто восемь слуг, подписавших кабальные грамоты.
Цуньюй кивнула и огляделась по сторонам: гвардейцы уже давно, еще во время недавнего дворцового переворота, отточили скорость проведения обысков, и теперь, если не считать еще не завершенной описи имущества семьи Сун, всё было практически закончено.
В царившем в саду беспорядке Цуньюй выпрямилась и достала императорский указ.
Ярко-желтый свиток с вышитыми драконами испускал сияние в лучах полуденного солнца. Все присутствующие в саду опустились на колени и забили земные поклоны, а маленького ребенка, продолжавшего плакать, мать крепко зажала ладонью рот и нос.
На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Развернув свиток, Цуньюй громким и чистым голосом зачитала:
— По воле Небес император изволил объявить: ныне старший ученый Палаты внутренних дел Сун Хуэй узурпировал власть, преступил законы, сговорился с чиновниками на местах, сеял смуту в соляной монополии, проявил вероломство по отношению к государю и неблагодарность за оказанную милость, а также предал интересы державы.
— Я испытываю глубокую боль и не могу унять праведный гнев. Повелеваю казнить его после наступления осенних заморозков, всё имущество конфисковать в казну, а родственников и членов семьи сослать в приграничные земли, дабы утвердить государственный закон и явить волю государя. Исполняйте.
В саду прерывисто и сдавленно зазвучали женские и детские рыдания. Сун Хуэй закрыл глаза, воздел руки кверху и принял свиток.
— Ваш слуга повинуется воле государя и благодарит за милость.
В тот же день нечто похожее происходило и в доме Семьи Лю: некогда богатый и влиятельный особняк был взломан императорской гвардией, его былое величие обратилось в прах, а роскошные залы опустели.
Начальник Храма Дали только цыкал языком, наблюдая за тем, как наружу выносят сундуки с золотом, серебром, драгоценными каменьями и перьями зимородка.
Старейшина Семьи Лю, приставленный к стене под стражей, безучастным взглядом смотрел на разворачивавшееся перед ним зрелище.
Половина жизни упорного труда — всё пошло прахом.
Впрочем, в отличие от семьи Сун, дом Лю не заслужил императорского указа, поэтому Сяо Цуньюй туда не поехала: в этот момент она находилась в Храме Дали, упорядочивая только что добытые улики.
Глава 19
Во дворе Храма Дали его начальник руководил десятком чиновников, производивших опись имущества семей Сун и Лю.
Сквозь распахнутые двери главного зала доносился шум бурной деятельности: столы ломились от пачек писем и бухгалтерских книг, а несколько чиновников что-то усердно переписывали из этих документов.
Цуньюй сидела в кресле с откидной спинкой, просматривая письма и фиксируя имена всех замешанных лиц, а также статьи законов, которые они нарушили.
Возможно, Сун Хуэй полагал, что ему ничто не угрожает, а может быть, рассчитывал оставить эти бумаги как средство шантажа, но так или иначе теперь эти письма, скрепленные личными и официальными печатями каждого из них, стали лучшим доказательством для их ареста.
Все вопросы были решены, оставалось лишь дожидаться, пока Лю Цзе доставит в столицу всю шайку преступников из Лунъю.
Словно капля воды, упавшая в раскаленное масло, эта поднятая Сун Хуэем буря мгновенно пронеслась по каждому уголку Города Чанъань.
На улицах и переулках, в шумных торговых кварталах не было места, где бы не обсуждали это событие; даже уличные сказители в чайных и тавернах за несколько дней сочинили новые сказания.
Однако для тех, кто поддерживал тесные связи с домами Сун и Лю, это вовсе не было праздным зрелищем, за которым можно было наблюдать со стороны.
Слова из императорского указа предельно ясно обнажали преступления Сун Хуэя, а восемь леденящих кровь иероглифов — узурпация власти, нарушение законов и казнь после осенних заморозки — в одно мгновение перевернули души всех причастных.
Разве мог император без всяких колебаний за один день бросить в темницу всех членов семьи Сун, и откуда было знать, что после расправы над Сун Хуэем он не примется за них самих?
Эти люди, словно муравьи на раскаленной сковороде, метались по всему Городу Чанъань, взывая к родственникам и друзьям, отчаянно пытаясь откреститься от Сун Хуэя и опасаясь, как бы беда не коснулась их лично.
Конечно, в этот момент самыми смятенными и встревоженными оставались те двое, кто имел глубокие связи с Сун Хуэем: Великий секретарь Чжоу и Вдовствующая императрица, вынужденная коротать дни в уединении на женской половине дворца.
В особняке Чжоу.
Великий секретарь Чжоу из стороны в сторону расхаживал по своему кабинету. Узнав о разгроме поместья Сун, он трясся от страха, чувствуя себя так, будто сидит на иголках.
Как второй по значимости человек в лагере Вдовствующей императрицы, он просто не мог не знать, что Сун Хуэй замешан в соляной афере в Лунъю.
Однако он полагал, что Сун Хуэй всего лишь собирает взятки, которые Яо Нань получал от контрабанды соли, кто же мог подумать, что они сговорятся ради монополизации казенной соли?
Аппетиты у них оказались слишком велики.
Он кружил по комнате, совершенно не представляя, что ему делать. Его талант всегда ограничивался лишь плетением интриг и вредительством другим людям, и он понятия не имел, как теперь кого-то спасать. К тому же указ уже был издан, и Великий секретарь Сун был обречен на неминуемую смерть.
……
Каким же человеком был Великий секретарь Чжоу?
Для партии сторонников императора отношения Сун Хуэя и Великого секретаря Чжоу напоминали старого, хитрого охотника, ведущего на поводке преданную охотничью собаку.
Сун Хуэй отличался исключительной проницательностью и опытом, в то время как Великий секретарь Чжоу, обладая жестоким нравом, был труслив и бездарен.
Поэтому вполне очевидно, что стоило расправиться с Сун Хуэем, как Великий секретарь Чжоу, подобно мухе без головы, терял всякое значение и не представлял никакой угрозы.
Во Дворце Шоукан.
Вдовствующая императрица в гневе вскочила на ноги, зажатая в ее руке чашка из печи Жуя со звоном разбилась о пол. По всему дворцу на коленях замерли дрожащие евнухи и служанки.
— Что этот негодяй только что сделал, ты сказала?
На Вдовствующей императрице было парадное придворное платье цвета морской волны с вышитыми девятью фениксами, а ее волосы были уложены в высокую прическу, усыпанную роскошными жемчужинами и нефритовыми заколками.
Много лет проведя в праздности и роскоши, хотя ей уже перевалило за сорок, выглядела она лет на тридцать один-тридцать два, и в чертах ее лица все еще угадывалось былое великолепие юности.
Вот только теперь ее лицо искажала такая безграничная ярость, что она казалась невероятно свирепой.
Какая-то молоденькая служанка, услышав, как Вдовствующая императрица называет императора негодяем, задрожала всем телом, желая в ту же секунду лишиться чувств.
Тем не менее, ей пришлось подавить зарождающийся плач и дрожащим голосом ответить Вдовствующей императрице:
— Докладываю Вашему Величеству... сегодня утром Ваше Величество отправил Великого секретаря Сяо... разграбить поместье Великого секретаря Суна.
В роскошном дворце Вдовствующая императрица гневно заломила брови и, наугад схватив со стола белоснежную нефритовую чашу для чая с узором в виде ветвей лотоса, швырнула ее в служанку.
— Какое еще Ваше Величество?! Он всего лишь ублюдок, восставший против матери! Как ты смеешь величать его Вашим Величеством?!
Служанка даже не посмела увернуться — ее обварило кипятком, отчего половина лица покраснела и распухла. Услышав слова Вдовствующей императрицы, она от ужаса почувствовала, как у нее разрывается сердце, и, уткнувшись лбом в пол, принялась безостановочно бить поклоны, не смея вымолвить и слова.
Остальные обитатели дворца испытывали точно такой же трепет и ужас.
С тех пор как император начал править самостоятельно, нрав Вдовствующей императрицы стал крайне переменчивым, и она то и дело норовила кого-нибудь избить или обругать.
Особенно в те времена, когда она находилась под домашним арестом: эти слуги жили буквально со днями, когда голова висела на волоске, не зная, в какой именно день они падут жертвами ее гнева.
Выплеснув ругань, Вдовствующая императрица села. Украшения в ее волосах звеняще затряслись; левой рукой она поглаживала нефритовый браслет на запястье, совершенно не обращая внимания на не прекращавшую бить поклоны служанку, и бросила пронзительный взгляд:
— Ли Сян.
— Я здесь, — молодая девушка в ярких одеждах проползла вперед на коленях и послушно отозвалась.
— Подай паланкин, я отправлюсь во Дворец Цзычэнь навестить императора.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Вдовствующая императрица полулежа устроилась на кушетке для красавиц, подняла руку, чтобы поправить прическу, и бросила:
— Все свободны.
— Слуги повинуются.
Едва обданная кипятком служанка выбежала за порог дворца, как из ее глаз брызнули слезы. Половина ее лица все еще сильно опухла, а на лбу краснели кровавые следы от усердных поклонов.
Стоявшая рядом Ли Сян увидела, как её слезы катятся бисером, вздохнула, шагнула вперед и, достав из рукава платок, принялась аккуратно стирать кровь и грязь со лба девушки.
— С такими тяжелыми ранами оставлять все как есть нельзя. Загляни ко мне чуть позже, у меня еще осталось хорошее лекарство, что мне когда-то жабовали покои императрицы, если намазать, станет легче.
Слёзы служанки хлынули с новой силой. Чувствуя себя обиженной, она бросилась в объятия Ли Сян и заплакала:
— Сестрица Ли Сян...
Ли Сян обнимала ее, а сама глядела на темный силуэт Вдовствующей императрицы внутри дворца, и на сердце её ложилась тяжелая тревога.
В последнее время Вдовствующая императрица становилась всё более раздражительной.
Паланкин прибыл очень быстро, да и Дворец Шоукан располагался совсем недалеко от Дворца Цзычэнь, так что вскоре Вдовствующая императрица в паланкине, который несли восемь человек, уже была у стен Дворца Цзычэнь.
— Прибыла Вдовствующая императрица!
Тонкий голос евнуха разнесся далеко окрест. Из Дворца Цзычэнь вышел император в повседневных ярко-желтых одеждах с вышитыми солнцем, луной, реками и горами, а позади него следовала Цуньюй, только что докладывавшая императору о делах.
— Отчего же матушка пожаловала в столь неурочный час? Уж не обидел ли кто из евнухов или служанок? — с прохладной улыбкой спросил император, выказывая на словах все положенные сыновние чувства, но даже не подумав поклониться.
— Зачем я пришла, неужто ты сам не знаешь?
Легкая, едва заметная улыбка мгновенно исчезла с лица императора. Он холодным взглядом окинул Вдовствующую императрицу:
— Я действительно не знаю.
Вдовствующая императрица подняла глаза на сына, который уже перерос ее ростом, и на мгновение в ее взгляде мелькнуло отвращение.
— Что бы ни натворил Великий секретарь Сун, ты не должен был казнить его.
— Кажется, матушка прекрасно осведомлена о том, что совершил Сун Хуэй. Он поплатился по заслугам.
Служанки и евнухи из Дворца Цзычэнь были отосланы заранее. Цуньюй в одиночестве стояла снаружи, охраняя подходы к дворцу, в то время как до слуха сквозь закрытые створки дверей доносились обрывки яростной перепалки.
Старческий голос и молодой звучали одинаково холодно, одинаково преисполненные ненависти.
Вдовствующая императрица вдруг холодно рассмеялась:
— Если он поплатился по заслугам, то я и вовсе заслуживаю смерти.
— Почему же ты не казнишь меня? Неужели цареубийство внушает тебе такой ужас?
http://bllate.org/book/37966/4751651
Готово:
