Готовый перевод The Fake Young Master Awakens / Переведи мне сотню, или Как я продал семью её настоящему наследнику: Глава 27

Покачивающееся кресло-качалка замерло с тихим скрипом.

Старик глухо откашлялся. Стоявший поблизости мальчик-ученик тут же поднёс ему пиалу с чаем.

Сделав пару глотков и смочив горло, старец вернул чашку. Мальчик с почтением поклонился и отступил.

За всё это время никто не обронил ни слова. Во дворе собралось с десяток человек, но царила непривычная, звонкая тишина.

Старик поднял взгляд. Несмотря на преклонные лета и глубокие морщины, исчертившие лицо, глаза его оставались изумительно ясными, без малейшей мути.

— За мной, — произнёс он, поднимаясь и закладывая руки за спину.

Он направился в дом. Выпрямившийся в струнку мальчик-ученик тайком показал сжатый кулачок и едва слышно шепнул:

— Старший брат, держись!

Чжань Юй смерил его коротким взглядом и молча поплёлся следом.

Один за другим они вошли во внутренний покой, и тяжёлая дверь со стуком захлопнулась.

Лишь тогда замерший двор облегчённо выдохнул.

— Что это со старшим братом? — с любопытством шепнула одна из девушек.

— Кто знает... Слышал только что-то про школьные выступления. Неужели он собирается выступать в школе?

— В самом деле?! Ох, вот бы посмотреть!

— Я бы тоже не отказался, да только брат разве не выступает исключительно на благотворительных или открытых показах?

Перешёптываясь, никто, впрочем, не смел расслабиться — все продолжали стойко держать стойку «мабу».

— Потише вы, а не то Учитель услышит! — Мальчик с веером отчаянно замахал руками, тайком покосившись на двери дома. — Опять заставит лишних два часа на корточках простоять!

При одном упоминании Учителя разговоры тут же стихли, а самые боязливые и вовсе затаили дыхание.

Усадьба была выстроена в классическом стиле сыхэюань. Окна внутренней комнаты стояли настежь, однако знойное лето Яньчэна превращало даже сквозняк в раскалённое дыхание — ветры не приносили прохлады, лишь нагоняли душную тяжесть.

Чжань Юньянь опустился в резное кресло-тайшии. Пальцы его мерно отбивали дробь по подлокотнику.

— Говори. Почему ты отказываешься участвовать?

Чжань Юй замер подле него, невольно комкая пальцами шов на брюках:

— Я не хочу идти в ученики к учителю Яннаню.

Чжань Юньянь смерил его пристальным взглядом.

Десятилетия, отданные традиционной опере, и глубокий жизненный опыт наложили на облик старца отпечаток непререкаемого величия. Даже не выражая гнева, он внушал невольный трепет — мало кто смел выдержать этот прямой, тяжёлый взор.

Ладони Чжань Юя слегка взмокли. Он сжал кулаки и едва слышно пробормотал:

— Учит он не так хорошо, как вы, да и лицом до вас не дотягивает. Не хочу я к нему в ученики.

На мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что слышно было, как падает пылинка.

— Паршивец! — Чжань Юньянь сграбастал из фруктовой вазы яблоко и швырнул в него. — Совсем страх потерял?!

Чжань Юй ловко отпрянул и на лету сгрёб яблоко длинными пальцами:

— Дедушка, нельзя же разбазаривать продукты!

Старик не то рассердился, не то восхитился такой наглости. Погрозив пальцем упрямцу, стоящему в трёх шагах, он выдохнул:

— Язык без костей!

Чжань Юй хихикнул и аккуратно вернул яблоко в вазу.

Внезапно морщинистая рука метнулась вперёд и стальной хваткой сжала его запястье.

Движение было молниеносным, сила — неоспоримой, ничуть не выдававшей преклонный возраст.

Чжань Юй сработал на инстинктах: мгновенно перехватил руку деда и крутанулся всем телом. Реакция оказалась настолько стремительной, что старец едва не вывихнул кисть, и ему пришлось сделать полтора оборота, чтобы погасить инерцию.

Освободив руку, Чжань Юй встряхнул запястьем:

— А дури-то у вас, дедушка, всё так же хоть отбавляй.

Не будь они записаны в одной домовой книге, юноша ни за что бы не поверил, что перед ним семидесятидевятилетний старик. У кого в таком возрасте найдётся кубический пресс на животе?

Чжань Юньянь удовлетворённо кивнул:

— Хорошо. Мастерство не растерял.

Через его руки прошли десятки учеников. Изнуряя их тренировками день и ночь, он с одного касания чуял, кто ленился, а кто держал себя в форме.

— Садись, — старец вновь опустился в кресло. — А теперь выкладывай толком, почему не хочешь у Яннаня учиться. И без своих шуточек, не то заставлю сперва прогнать два комплекса связок, а уж потом дослушаю.

Хоть Чжань Юй и считался официальным преемником труппы семьи Чжань, одним лишь дедом его обучение не ограничивалось. Для артиста оперы Куньцюй жизненно важно непрестанно перенимать опыт других мастеров, перенимать тонкости техники и расширять кругозор через общение и совместную работу.

Именно Яннаня Чжань Юньянь выбрал в качестве следующего наставника для внука. Первейший в стране исполнитель, трижды удостаивавшийся высшей театральной премии Мэйлань, а ныне — ректор Китайской академии драмы.

Чжань Юй уже собрался присесть, но, поразмыслив, остался стоять.

— Учитель... — осторожно начал он. — Если я скажу правду, вы рассердитесь? Побьёте меня?

Столько лет обучаясь у деда, юноша привык к розгам, но страх перед ними никуда не делся.

У Чжань Юньяня водились особые, тонкие и гибкие бамбуковые прутья. Их края были выглажены до блеска — кости и плоть они не калечили, но боль причиняли невыносимую. Во всей труппе семьи Чжань не находилось человека, способного без содрогания выдержать эту экзекуцию. Даже старшие ученики, давно выпорхнувшие из-под крыла мастера, при одном воспоминании о прутьях покрывались холодным потом — и потом отыгрывались на собственных подмастерьях.

— Сперва говори, — Чжань Юньянь прикрыл глаза, возобновив мерное постукивание пальцем по подлокотнику.

Он глубоко вдохнул, призывая себя к спокойствию: возраст уже не тот, чтобы попусту кипятить кровь. Впрочем, душой он понимал, что сдержаться будет непросто — этот сорванец умел вывести из себя как никто другой.

Чжань Юй глубоко вдохнул и после долгих колебаний решил зайти издалека:

— Учитель, как вы считаете... я люблю оперу Куньцюй?

Он назвал его Учителем, а не дедушкой. В эту минуту он держал ответ как ученик перед мастером.

Палец старца замер. Чжань Юньянь медленно перевёл на него взгляд.

Этот мальчишка рос у него на глазах с трёхлетнего возраста. Пока сверстники играли во дворе в прятки, он стоял в стойке «мабу». Пока родители катались на лыжах в Швейцарии, он до седьмого пота тренировался на морозе.

Среди прочих учеников он никогда не отличался фанатичным усердием: если велели сделать пятьсот прыжков с переворотом, он ни за что не делал пятьсот первый, но и от работы не отлынивал, строго соблюдая дисциплину.

— У тебя редкий дар, — спокойным, ровным голосом произнёс Чжань Юньянь. — В твои годы я даже не знал, что такое премия Мэйлань.

И пусть связки Чжань Юя оставляли желать лучшего — ему даже пришлось перенести операцию по удалению миндалин, — его сценическая выразительность компенсировала всё. Из четырёх столпов мастерства — пения, декламации, пластики и акробатики — он виртуозно владел тремя, а его способность проживать роль граничила с настоящим чувством сцены. Не хватало лишь опыта и шлифовки техники — вещей, обретаемых с годами.

— Когда вы были в моём возрасте... — Чжань Юй на мгновение задумался, — этой премии, кажется, ещё и в проекте не было.

Старику шёл семьдесят девятый год, а истории премии Мэйлань исполнилось от силы лет сорок.

Чжань Юньянь опешил, поднялся и огляделся в поисках бамбукового прута:

— Совсем страх потерял! Три дня не пороли, так он уже на шею садится!

Чжань Юй тут же подскочил и подхватил его под локоть:

— Виноват, виноват! Обещаю, больше ни слова поперёк!

— То-то же, — Чжань Юньянь сбросил его руку и ворчливо прибавил: — И только из-за этих раздумий, любишь ты оперу или нет, ты отказываешься идти к Яннаню?

Чжань Юй на мгновение умолк, а затем тихо вымолвил:

— Я правда не знаю, люблю ли её. А слово «преемственность»... оно слишком тяжёлое.

Стать учеником Яннаня означало поступать в Академию драмы и навсегда связать свою жизнь со служением искусству традиционной оперы.

— Разве ты не твердил мне с самого детства, что любишь Куньцюй? — Улыбка сошла с лица старца.

Чжань Юй посмотрел ему прямо в глаза с небывалой прежде серьёзностью:

— Неужели я правда такое говорил?

Дед промолчал.

Юноша не отводил взгляда:

— Разве я хоть раз произнёс, что люблю это?

Чжань Юньянь повернул голову к окну:

— Из матери всех китайских опер нас осталась едва ли сиротливая сотня храбрецов.

В его голосе зазвучала горькая, давящая печаль.

За всю его жизнь былые времена величия оперы остались лишь на страницах историй. В огромной стране среди миллиардного населения традицию хранят не больше восьмисот человек.

Отсюда, из окна, отлично просматривались стоящие на жаре малыши-ученики, ни один из которых не доставал ему и до пояса.

— Сколькие из них выдержат этот путь? Хотя бы пятая часть? — спросил старец то ли у внука, то ли у самого себя.

Он отдал жизнь преподаванию, обучил сотни людей, но настоящих преемников у него остались единицы. Насмешка судьбы, да и только.

— Ты хочешь бросить? — он взглянул на Чжань Юя.

Юноша поджал губы и ничего не ответил.

— Что ж, раз тебе так важно знать, я скажу, — заложив руки за спину, произнёс Чжань Юньянь без единой эмоции в голосе. — Ты никогда не говорил, что любишь оперу Куньцюй.

Чжань Юй вскинул голову. Пальцы его, висевшие вдоль тела, невольно сжались в кулаки.

— В детстве ты твердил: если буду хорошо стараться, мама похвалит, а папа обратит на меня внимание, — старик горько усмехнулся. — И надо же... Кто бы мог подумать, что у такого чёрствого истукана, как Чжань Цилян, может быть сын, так жаждущий его любви.

Чжань Юньянь надолго замолк, а затем ровно прибавил:

— Коли не лежит душа... значит, так тому и быть. Забудь.

Старец застыл у резного окна, подле которого на резной подставке красовалась ваза из сине-белого фарфора. Спина его оставалась прямой, точно вековой малахитовый сосняк, но во всём облике проступала неистребимая печать увядания.

В нынешний век мало кто ценил классический китайский интерьер. Подобно уходящему в прошлое традиционному искусству, эта культура — некогда сиявшая, точно драгоценная жемчужина, — переживала свой закат.

Чжань Юй крепко стиснул зубы. Прошло немало времени, прежде чем он нашёл в себе силы вымолвить:

— Вы... вы не держите на меня зла?

С самого детства он рос под надзором деда. За повседневные проступки тот лишь бранил его, но стоит делу коснуться оперы — и наказание плетьми было гарантировано даже за одну-единственную фальшивую ноту. Шёл сюда юноша с мыслью, что его забьют прутьями до полусмерти.

Чжань Юньянь тяжело, всем телом вздохнул. И в этот миг Чжань Юй впервые разглядел в нём не грозного мастера, а обычного, немощного старика.

— Коли нет в душе безумного страха и исступлённой любви к этому делу... кто выдержит десятки лет каторжного труда? Без денег, без признания, без понимания толпы...

Старик слегка погладил его по плечу:

— Твой старший брат Синь Чэн не так давно на гастролях ногу сломал... И ведь работает себе в убыток, за гроши! Навести его как-нибудь.

Он сделал паузу и вдруг тихо, безрадостно рассмеялся:

— В последнее время я всё чаще думаю: ради чего мы так цепляемся за прошлое? Чего ждём, передавая мастерство из поколения в поколение? Нового зрителя... или того дня, когда последний ценитель уйдёт навсегда?

— Дедушка... — тихо позвал юноша.

— Подумай. Давай оба подумаем, — старец заложил руки за спину, толкнул тяжёлую створку двери и вышел.

Солнце медленно клонилось к западу. Длинные тени деревьев падали на подоконник, ложась мутными полосами на старинный фарфор.

Прислонившись к оконной раме, Чжань Юй просидел так до самого вечера.

— Старший брат, ты чего тут завис? — из-под окна, точно юркий кролик, вынырнул мальчуган.

Чжань Юй скосил на него глаз:

— Стойку отстоял?

— Давно уже! И все сегодняшние упражнения прогнал! — Мальчик прямо на месте крутанулся и подбросил ногу в высоком махе. — Хэ-ха! Ну как, братец, виден прогресс?

Чжань Юй носком ноги слегка подправил его позицию:

— Посадка неглубокая, стопа гуляет. Работать и работать.

Мальчишку звали Чжоу Ман. Среди новичков он занимался меньше всех, но старания ему было не занимать.

Чжоу Ман хихикнул и почесал затылок:

— Это уж точно... Братец Юй, я тут спросить хотел.

— Чего тебе?

Мальчик смутился и понизил голос:

— У меня тут ступни до мяса стёрлись, всё воспалилось, нарывает... У тебя нет какого-нибудь хорошего средства?

Чжань Юй одарил его улыбкой невероятной, почти святой доброты:

— Выдави гной с кровью, и всё пройдёт.

Обучение и впрямь давалось нелегко. Сбитые в кровь ноги, мозоли и нарывы считались делом обыденным и внимания не стоящим.

Чжоу Ман аж судорожно выдохнул:

— А без варварства никак?

Чжань Юй на мгновение задумался:

— Ну, выруби себя ударом по голове и попроси кого-нибудь другого выдавить.

Чжоу Ман жалобно всхлипнул.

— Раз уж мы на равных, я тоже задам вопрос, — Чжань Юй посмотрел на него. — Зачем ты пошёл в оперу Куньцюй?

Чжоу Ман опять почесал затылок, краснея до ушей:

— Обязательно говорить?

Чжань Юй посмотрел на него с абсолютно каменным лицом.

— Ну... это... — мальчик забегал глазами. — На самом деле, я впервые увидел Куньцюй в Сячжоу.

Чжань Юй чуть приподнял бровь:

— В Сячжоу? Бывал я там.

Чжоу Ман смущённо поскрёб щёку, потом подбородок:

— Ну вот... Это как раз было твоё выступление, братец.

Чжань Юй обомлел.

Спектакль в Сячжоу он помнил отлично. Билеты продавали всего по тридцать юаней, зал стоял полупустой, а выручки не хватило даже на аренду сцены. Позор, да и только.

В тот день давали «Легенду о Белой Змее». Он исполнял партию Белой Змеи — и именно за эту роль его впоследствии выдвинули на премию Мэйлань.

— Я с бабушкой пришёл, во втором ряду сидел. Ты меня, конечно, не заметил, — Чжоу Ман теребил край рубахи, заливаясь румянцем. — Но я тогда подумал: до чего же ты круто копьём вращаешь! И сальто делаешь просто невероятно. Улёт!

Чжань Юй потерял дар речи:

— То есть ты пошёл учиться только потому, что это «круто»?

Типичная подростковая логика: если что-то выглядит круто, этим стоит заниматься.

Мальчишка замахал руками, запутавшись в словах:

— Да нет же! Ты тогда на сцене словно весь светился! Я впервые в жизни понял, что отдавать себя делу без остатка — это чертовски здорово.

— Отдавать без остатка?.. — Чжань Юй скрестил руки на груди, сохраняя ледяное выражение лица. — И с чего ты взял, что я отдавал себя без остатка?

Чжоу Ман ткнул двумя пальцами себе в глаза:

— Да своими глазами видел!

Чжань Юй промолчал.

— На днях мама мне нарыв на ноге обрабатывала, плакала вся, уговаривала бросить...

— Но ты отказался.

Раз тот стоял сейчас перед ним, ответа не требовалось.

Чжоу Ман серьёзно кивнул:

— Когда мне давили гной, было до жути больно. Больно так, как мама меня в жизни не лупила! Но я всё равно хочу учиться. Вот это, я думаю, и есть настоящая любовь к делу!

Он чеканно, выделяя каждое слово, добавил:

— Братец, ты ведь столько лет этим занимаешься! Значит, твоя любовь в тысячу раз сильнее моей! Я тоже хочу стать таким же сильным, как ты. Хочу зажигать сердца людей, как ты зажёг моё!

http://bllate.org/book/37960/5091969