Яо Синьсюэ был одет в майку без рукавов и рваные джинсы; этот наряд подчеркивал его стройную фигуру и белоснежные руки. Он лениво сидел на высоком барном стуле, одной рукой сжимая микрофон, обвел взглядом безумствующую толпу у сцены и с легкой улыбкой произвел:
— Всем добрый вечер.
Это ничем не примечательное приветствие вновь вызвало взрыв криков из зала. Сун Жаньси почувствовал, что у него болят уши, и среди хаотичного шума уловил три слова: «Яо Синьсюэ».
Лисица. Сун Жаньси посмотрел на Яо Синьсюэ, прикусив коренные зубы, и испытал острое чувство обмана.
Он и представить себе не мог, что тот нежный и чистый парень со вчерашнего дня сегодня объявится в баре, чтобы срывать вопли абсолютно всех присутствующих.
Возможно, Яо Синьсюэ мог бы оказаться художником, творцом или даже писателем третьего сорта, но он никак не вязался со званием барного певца. В сердце Сун Жаньси первое впечатление о Яо Синьсюэ было настолько стереотипным, будто тот являлся небожителем, не ведающим земной пищи.
Сун Жаньси ощутил беспричинное раздражение, хотя сам даже не осознал этого.
Яо Синчэн стоял за спиной Яо Синьсюэ и сосредоточенно настраивал гитару. Обменявшись с Яо Синьсюэ парой дежурных фраз, он кивнул брату.
Поскольку все посетители толпились у сцены и никто не подходил к стойке, Сун Жаньси вытащил зажатую за ухом сигарету, закурил и зажал ее в зубах.
Дым медленно клубился, пальцы Яо Синчэна пробежали по струнам электрогитары, и все находящиеся в зале в едином порыве умолкли.
Яо Синьсюэ опустил глаза, его губы находились всего в нескольких сантиметрах от микрофона, а серебряная цепочка на губной сережке покачивалась в такт первому взятому им звуку.
Рука Сун Жаньси, державшая сигарету, слегка дрогнула.
Он знал эту песню о любви. Судя по скудным воспоминаниям о ней, композиция повествовала о бедном юноше, который с детства тайно был влюблен в девушку из богатой семьи. Ради заработка, чтобы посвататься к ней, он без колебаний отправился в дальние края, а когда пять лет спустя накопил достаточно денег и вернулся домой, то как раз успел на свадьбу возлюбленной.
Текст был написан от лица юноши: от наивной и робкой влюбленности до безмолвного благословения девушки после того, как он не смог добиться взаимности. В оригинале легкая и печальная мелодия передавала конец этой чистой истории.
Однако Яо Синьсюэ изменил саму основу песни.
У него была очень своеобразная манера произношения, а голос — чистым и прозрачным. В первой половине он подражал юношескому тону, нежно и с тоской рассказывая о своих чувствах к любимой, словно застенчивый парень, который одновременно трепещет и ждет взгляда девушки.
Он оказался искусным исполнителем: глядя на зрителей в зале, он таил во взгляде смутную надежду, будто тот, на кого он смотрел, и была та самая девушка, в которую он так долго был влюблен. В его интерпретации первая часть произведения звучала еще легче и радостнее.
Переход от счастливой юности к взрослой жизни в одиночестве на чужбине — ритм электрогитары постепенно ускорялся, создавая идеальный переход. Десятилетия тоски юноши, застрявшего в чужих краях и отчаянно скучающего по девушке, слились в единый поток, похожий на тихий и долгий дождь, пролившийся за те несколько десятков секунд звучания электрогитары.
И все же, вместе с резким изменением мелодии, напоминающим оборванную струну гитары, искаженный и хриплый звук словно предзнаменование вывел песню на кульминацию.
Все неотрывно смотрели на Яо Синьсюэ. Из-за его идеальной хрипотцы и тяжелого дыхания, звучавшего как всхлипывания, казалось, будто на глазах у зрителей картина того, как юноша держит за руку девушку всю оставшуюся жизнь, в одно мгновение обратилась в пепел.
Эмоции растерянности, боли, зависти и скорби, подобные грозе, о которой заранее предупреждали раскаты грома, наконец-то шумно рухнули вниз под надрывное пение Яо Синьсюэ.
— Забери с собой всё, что связано со мной, и уйди навсегда.
— Неужели это злая ирония судьбы?
……
Он произнес слова уйди навсегда с абсолютной решимостью, бескомпромиссно, а затем едва слышно, одержимо, словно бормоча сам с собой, повторил вопрос: неужели это злая ирония судьбы? Дрожащее дыхание затухало в самом конце фразы, и слушатели разделяли эту пронзительную боль.
На узкой сцене Яо Синьсюэ освещал лишь один-единственный луч света. Здесь не было аппаратуры, только одна гитара в качестве аккомпанемента и микрофон с отвратительной чувствительностью, но все присутствующие еще долго не могли прийти в себя.
Лишь когда затихли последние звуки гитары и публика разом взорвалась криками и аплодисментами, Сун Жаньси сообразил, что пепел от сигареты давно упал ему на тыльную сторону ладони, оставив красный ожог.
Он торопливо затянулся еще раз, а затем под раскаты аплодисментов и восторженные крики зрителей затушил окурок. В тот момент Сун Жаньси был вынужден признать: одарив Яо Синьсюэ безупречной внешностью, небеса вдобавок подарили ему и идеальный голос.
Это, без сомнения, было великолепное выступление: всего за одну песню, за три минуты, Яо Синьсюэ завоевал безумное восхищение и любовь абсолютно всех.
После той ночи в баре «Три топора» не оставалось ни единого свободного места, закаты буквально взлетели, и Сун Жаньси был так занят, что у него даже не оставалось времени на перекур.
Яо Синьсюэ приходил сюда каждый вечер, и, по подсчетам Сун Жаньси, хозяин платил ему очень щедрое жалованье. Даже дураку было понятно, что этот человек никогда не станет никчемной сорной травой, даже если родится в грязи.
На четвертую ночь Сун Жаньси собственными глазами увидел, как кто-то бросил на сцену розы и кошелек. Яо Синьсюэ с беспомощной улыбкой произнес:
— Спасибо вам. Что вы хотите услышать сегодня?
На пятую ночь кто-то громко выкрикнул предложение в тридцать тысяч, потребовав, чтобы парень снял белую рубашку, которая была на нем.
Сун Жаньси заметил, как Яо Синьсюэ приподнял бровь, после чего небрежно расстегнул пуговицы рубашки, швырнул ее в толпу и насмешливо бросил:
— Тридцать тысяч не нужно, забирайте так, если хотите.
Он бросил ее весьма небрежно, и все вокруг принялись наперебой протягивать руки, пытаясь поймать одежду. Ругань и визг слились воедино, и не прошло и мгновения, как чистую белую рубашку смяли бесчисленные руки, а на ткани остались отпечатки губной помады.
Сун Жаньси от этой картины покрылся мурашками. Он был абсолютно уверен: если не приглядывать за Яо Синьсюэ, стоило тому сойти со сцены, как его тут же опоили бы снотворным и утащили.
Яо Синьсюэ походил на прекрасную лисицу, которая совершенно не осознавала, насколько опасны те, кто восхищается ею и пытается подобраться поближе, и лишь свысока, с насмешкой наблюдал за происходящим.
Но неужели он действительно ничего не знал?
Сун Жаньси не стал вдаваться в подробности. В этот самый момент он просто неизбежно начал завидовать тем людям, которые касались рубашки Яо Синьсюэ.
Пока Яо Синьсюэ пел, Сун Жаньси в рассеянности смешал клиенту Мохито вместо Космополитана, а тот в такой же рассеянности осушил этот бокал до дна.
Яо Синьсюэ выбирал песни наугад: иногда это были заказы посетителей, а иногда казалось, будто композиция приходила ему на ум внезапно. И Яо Синчэн реагировал молниеносно, подстраиваясь под его вопение в любую секунду.
Слаженность действий этих двоих братьев была безупречной, и вскоре за самые близкие к сцене места приходилось бороться звонкой монетой.
Днем Сун Жаньси редко доводилось видеть Яо Синьсюэ и Яо Синчэна в съемной квартире, а если они и пересекались, то лишь холодно кивали друг другу в знак приветствия. Зато каждый вечер все трое неизменно появлялись в баре «Три топора».
У Сун Жаньси было множество подработок: с шести утра до двух часов ночи он брался за любую работу. По словам Чжоу Хуа, он горбатился до седьмого пота, пока молодой, черт бы побрал этого скрягу. Однако заработанные деньги никогда не уходили на еду, одежду или жилье — он тратил их на покупку подержанных дисков или всякой всячины из магазинов всё по фиксированной цене. Две трети его девятиметровой комнаты занимали видеокассеты и разный хлам.
Все, кто знал об этом, считали его ненормальным.
Тем не менее Сун Жаньси никогда не принимал это близко к сердцу, а если кто-то лез к нему в лицо, он умел дать отпор, не опускаясь до площаной брани.
Поскольку жалованье в баре «Три топора» было не таким уж низким, эта работа оказалась для Сун Жаньси самой долгой и стабильной.
Хозяин попался неплохой и, заметив, что Яо Синьсюэ поднял общие продажи бара, даже накинул Сун Жаньси к зарплате двести юаней.
Отдельную кабинку на втором этаже переоборудовали в зону отдыха, и сегодня ее выкупил какой-то богатый гость.
Сун Жаньси слышал от Чжан Вэня, что это был невероятно обеспеченный молодой господин, который, судя по всему, впервые заглянул в бар. Он разглядывал всех вокруг как диких обезьян, передвигался хромая и опираясь на трость.
Сун Жаньси не стал забивать этим голову. Его жизненная философия была проста: наличие денег не делало человека особенным в его глазах. Раз уж эти купюры всё равно не осядут в его собственном кармане, он просто отрабатывал те деньги, что платил ему хозяин.
Он машинально перевел взгляд на центр сцены: Яо Синьсюэ, как обычно, мягко отвечал на приветствия гостей.
Когда зазвучала электрогитара, шумная толпа вновь по молчаливому согласию затихла.
Яо Синьсюэ стоял, сжимая в руке микрофон, и в тишине ждал определенного аккорда.
Сегодня он не стал собирать волосы в хвост, и его длинные, вьющиеся пряди свободно падали на плечи, а когда он опускал длинные ресницы, под ними залегали легкие тени.
На этот раз он исполнил песню в стиле постпанк. Синее освещение напоминало призрачный сон, и издалека было трудно разоблачить выражение его лица.
Яо Синьсюэ пел эту композицию с ленивой небрежностью, словно только что выкурил сигарету и теперь импровизировал на ходу.
Нажав на педаль эффектов, Яо Синчэн понизил строй электрогитары до басового диапазона и превратил множество аккордов в повторяющиеся двухголосные созвучия, благодаря чему вся песня приобрела звучание, близкое к джазу.
Голос Яо Синьсюэ словно слился с низким тембром электрогитары, и сам по себе превратился в музыкальный инструмент.
Психоделический, размытый, под легкую и повторяющуюся мелодию он продолжал тихо напевать, держа микрофон в руке. Временами казалось, что люди у сцены вот-вот коснутся его длинных волос или края рубашки.
— Я танцую в лучах заходящего солнца, а ветер пронзает мое сердце.
— Таохуаюань остался позади, и я больше не смог повернуть назад.
……
Здесь не было четкой темы и кульминации, тексты казались бессвязными образами, и в самом конце песни звучало лишь тихое мурлыканье Яо Синьсюэ. Это походило на летний вечер, когда идешь босиком по остывающему песчаному пляжу, еще хранящему дневное тепло; огромное, ослепительное солнце зависло над горизонтом, и хотя оно казалось близким, разум четко осознавал, как на самом деле бесконечно далеко оно находится.
И потому в этой обманчиво легкой мелодии таилась едва уловимая печаль.
Сун Жаньси заметил, что, напевая последние строки, Яо Синьсюэ запрокинул голову и безошибочно посмотрел на второй этаж. Встретившись с кем-то взглядом, он одарил этого человека невероятно нежной улыбкой.
Однако тут же Яо Синьсюэ вернул взгляд к толпе у сцены, ничем не выдавая себя.
Сун Жаньси тоже машинально поднял голову, намереваясь посмотреть наверх, но не успел он разглядеть, кто же сидел на втором этаже, как это движение Яо Синьсюэ, по-видимому, привело незнакомца в ярость. С галереи протянулась рука, и оттуда полетели пачки наличных.
Десятки тысяч юаней закружились в воздухе, падая со второго этажа. Словно в каком-то сказочном сне, деньги сыпались без конца, и наконец кто-то не выдержал и бросился подбирать купюры. Деньги швыряли вниз из чистой вредности, не жалея ни капли, и людям на сцене уже не было дела до происходящего: они толкали друг друга, ругались последними словами, приседая на корточки, чтобы собрать заветные купюры.
http://bllate.org/book/37937/4748532
Готово:
