Он извинился перед Фу Вэем:
— Простите, режиссёр Фу.
Фу Вэй легкомысленно усмехнулся, не придавая этому особого значения. Он закинул ногу на стоявшую напротив табуретку, выудил из кармана сигарету, закурил, затянулся и посмотрел на сидевшего рядом Линь Мяньшэна:
— Мне кажется, в последнее время ты становишься всё больше похож на Чжоу Туна. Не только на экране, но и в реальной жизни. Ты понимаешь, к чему я веду?
Линь Мяньшэн сжал ладони в кулаки, его взгляд слегка затуманился.
Фу Вэй продолжил:
— Думаю, Фан Хэ тебе кое-что наговорил. Но сейчас я хочу сказать тебе другое: Фан Хэ крутится среди людей с шестнадцати лет, он прошёл через такое и повидал столько всего, что тебе и не снилось.
Сменив тон, он спросил Линь Мяньшэна:
— А ты знаешь, сколько Фан Хэ лет?
Линь Мяньшэн отвел глаза, подсознательно сопротивляясь этому вопросу. Помолчав добрую минуту, он выдавил:
— Тридцать два.
— Тридцать два, — кивнул Фу Вэй и снова затянулся. — Тридцать два… С момента дебюта прошло уже шестнадцать лет. Из массовки, чьего лица даже толком не было видно, Фан Хэ превратился в человека, при виде которого каждый почитает за долг уважительно назвать его преподаватель Фан. Знаешь, как он этого добился?
Линь Мяньшэн растерянно смотрел на Фу Вэя. Он никогда не задумывался над этим, его собственный мир был не столь сложен, поэтому он честно ответил:
— Не знаю.
Фу Вэй поднял правую руку и легко похлопал его по плечу — пепел с сигареты тут же осыпался на одежду Линь Мяньшэна.
— Все люди эгоистичны, так что тебе вовсе не обязательно слушать Фан Хэ во всём. Ни к чему хорошему это не приведет, понимаешь?
— Эгоистичны? — Линь Мяньшэн инстинктивно попытался защитить Фан Хэ, почти с испугом в голосе выпалив: — Вы говорите о преподавателе Фане? Но ведь он столькому меня научил, и все мои успехи — исключительно его заслуга. Я не считаю его эгоистом.
Выслушав Линь Мяньшэна, Фу Вэй покачал головой:
— Нет-нет-нет, малыш, многого ты еще не понимаешь. Но запомни: хотя бы ради твоего отца я не стану желать тебе зла.
Линь Мяньшэн опустил голову, сжатые кулаки разжались. Глядя на красные следы от ногтей на ладонях, он упрямо повторил:
— И всё же я так не думаю. Я считаю его прекрасным преподавателем.
— Теперь я даже жалею, что позволил Фану учить тебя, — вздохнул Фу Вэй.
Сменив тон, он поднялся на ноги и сказал Линь Мяньшэну:
— Твое нынешнее состояние не подходит для этой сценки. Давай сначала снимем ту, что идет дальше — где Чжоу Тун обнаруживает, что Гу Чэн ушел. Иди пока подготовься, а я велю принести реквизит.
С этими словами Фу Вэй развернулся и ушел.
Линь Мяньшэн ошеломленно смотрел ему в спину, все еще не понимая, что именно имели в виду слова Фу Вэя. Он призывал не следовать заветам Фан Хэ слепо? Не слушать — чего именно? Неужели… не позволять себе превращаться в Чжоу Туна?
Но почему? Раз разве он не хочет сыграть свою роль как можно лучше?
*
Чжоу Тун открыл глаза и обнаружил, что лежит на кровати. Перевернувшись на другой бок, он сонно зажмурился. В следующее мгновение глаза его снова распахнулись — он вскочил с постели и огляделся.
Пусто. Гу Чэна не было. Чжоу Тун помнил, что вчера они спали вместе, но теперь Гу Чэн исчез. Он опрометью выскочил из комнаты и бросился в соседнюю: Гу Чэна там не оказалось, пропала даже сумка, обычно стоявшая в углу.
Выбежав во двор, он увидел маму, которая кормила цыплят.
— Мам, а где братец Чэн? — спросил он.
Мать подняла на него глаза, но тут же снова отвернулась к кормушке:
— Разве ты не знаешь? Он ушел.
Чжоу Тун содрогнулся всем телом и широко раскрыл глаза:
— Ушел?
Здесь Фу Вэй велел оператору взять крупный план лица Линь Мяньшэна: поскольку до этого Чжоу Тун уже предчувствовал уход Гу Чэна, услышав новость, он испытывал скорее испуг, чем растерянность, а еще — неверие. Режиссеру было важно, чтобы Линь Мяньшэн передал зрителям именно эту бурю эмоций.
Чжоу Тун со всех ног бросился бежать. Мать испуганно закричала ему вслед:
— Тун-тун, нельзя же так бегать, твое сердце не выдержит!
Но Чжоу Тун ничего не слышал — в мгновение ока он скрылся из виду.
Камера неотступно следовала за Линь Мяньшэном, пока его фигура не исчезла за поворотом впереди.
Первая половина сцены была окончена. Запыхавшийся Линь Мяньшэн прибежал обратно спереди, и Сяо Лю тут же протянула ему бутылку минеральной воды. Сорвав крышку, он жадно припал к горлышку и за пару мгновений опустошил полбутылки.
Утерев рот рукавом, он машинально оглянулся в поисках Фан Хэ и заметил, что тот о чем-то беседует с Фу Вэем. Лица обоих были серьезными, казалось, они спорят. Хоть Линь Мяньшэн и не слышал их разговора, у него возникло смутное предчувствие: обсуждали именно его.
Он крепко сжал в руке пустую бутылку, и на душе снова стало неспокойно. Но еще сильнее было чувство растерянности. Слова Фу Вэя все-таки посеяли в нем зерно сомнения.
И это беспокойство с растерянностью были как раз тем эмоциональным состоянием, которое сейчас требовалось от актера.
Вскоре съемочная группа перенесла оборудование на улицу, к самому въезду в деревню, готовясь к съемкам следующего эпизода.
Чжоу Тун отказывался верить, что Гу Чэн ушел. Ведь еще вчера всё было хорошо, он не верил, что Гу Чэн мог вот так просто его бросить.
Полуденное солнце палило нещадно. Все прятались по домам от жары, на улице не было ни души. Он бежал вперед сломя голову, как вдруг обо что-то зацепился ногой, потерял равновесие и тяжело рухнул на землю.
Увидев это, Сяо Лю едва не вскрикнула и уже хотела броситься к нему, но Фан Хэ остановил ее рукой. Девочка подняла на него глаза и увидела, что Фан Хэ смотрит на Линь Мяньшэна с абсолютно холодным лицом, не выказывая ни капли волнения. Она перевела взгляд на режиссера — тот с не менее суровым видом наблюдал за происходящим и не спешил кричать команду «стоп».
Падение вышло на редкость жестким: на правом колене Линь Мяньшэна содралась большая кожа, заалела кровь, но он, казалось, вовсе не чувствовал боли — тут же поднялся и поковылял в сторону окраины деревни.
Полуденное солнце быстро истомило его, заставив обливаться потом; открытые участки кожи покраснели, лицо осунулось и побелело, губы потрескались и покрылись коркой, а в глазах застыл испуг и полнейшее замешательство.
Дорога у деревни была грунтовой, солнце высушило глину до глубоких трещин, и каждый шаг поднимал целые облака серой пыли. Пройди по этой дороге еще два километра вперед — и начнется асфальтированное шоссе, откуда каждое утро в семь часов отправляется автобус до уездного центра.
Чжоу Тун бежал из последних сил, но рана на колене и тяжесть в груди окончательно лишили его выносливости. Он снова рухнул на землю и больше уже не смог подняться.
Солнце продолжало немилосердно палить землю. Чжоу Тун сидел на дороге, не плача и не шумя, и тупо глядел в дальний конец проселочной дороги.
Здесь камера вновь сняла крупный план лица Линь Мяньшэна, после чего объектив медленно отъехал назад, захватывая всю его фигуру целиком, а в финале проследил за направлением его взгляда, устремленного вдаль, к самому горизонту.
— Стоп. Снято, — произнес Фу Вэй.
Эта сцена была ключевой в первой половине фильма. В кадре находился только Чжоу Тун, и весь груз ответственности ложился исключительно на плечи Линь Мяньшэна. Поначалу Фу Вэй опасался за результат: в этом эпизоде почти не было реплик, и все эмоции требовалось передать через пластику тела и мимику. Для уровня актерского мастерства Линь Мяньшэна воплотить это безупречно казалось сложнейшей задачей.
Однако душевное состояние самого актера в тот момент оказалось поразительно близко к состоянию Чжоу Туна: тревога, растерянность и полная беспомощность.
Как только режиссер скомандовал остановку, Сяо Лю бросилась к Линь Мяньшэну с перекисью водорода и бинтами в руках. Обрабатывая рану, она встревоженно затараторила:
— Сяо Линь-гэ, как вы? Может, мне отвезти вас в больницу?
Но Линь Мяньшэн неожиданно спросил ее:
— А где Фан Хэ?
Сяо Лю опешила и оглянулась, но поблизости не было и следа Фан Хэ.
Поэтому она ответила:
— Наверное, ушел раньше.
Глава 12
В сопровождении Сяо Лю и съемочной группы Линь Мяньшэн съездил в больницу. Врач промыл и продезинфицировал рану, выписал противовоспалительные средства, и вскоре они вернулись.
Травма оказалась довольно серьезной, Линь Мяньшэн хромал на обе ноги. Режиссер распорядился предоставить ему трехдневный отдых, переключившись пока на съемки сцен с другими актерами.
Вечером, приняв душ, Линь Мяньшэн сидел на диване. Он отклеил водонепроницаемый пластырь, закрывавший колено, и с грустью уставился на жутковатый шрам, где уже начала образовываться корочка. Смазав ногу мазью во второй раз, он бессильно откинулся на спинку дивана, погрузившись в тяжелые мысли.
Теперь он полностью осознал, к чему клонил Фу Вэй. Режиссер считал, что ему не следует слепо подчиняться Фан Хэ во всем и уж тем более растворяться в образе Чжоу Туна — это чертовски опасно.
Самым ярким примером был Хит Леджер, сыгравший Джокера в Темном рыцаре: ради роли он так долго удерживал себя в образе, что и на экране, и в жизни превратился в безумного злодея. И хотя это принесло ему бессмертную классику кинематографа, самого актера долго мучили демоны его персонажа, что в итоге привело к трагедии.
Фу Вэй говорил, что у него есть талант, но Линь Мяньшэн отлично знал, что никакого природного таланта у него нет и в помине. Всё, что у него было — это способность подсознательно реагировать на Гу Чэна, стоило ему лишь стать Чжоу Туном. Без этого он остался бы марионеткой изначального розлива, которая двигается лишь по указке режиссера, а так хорошее кино не снимешь.
При этой мысли взгляд Линь Мяньшэна вновь обрел твердость. Он хотел сыграть эту картину как положено, а значит, у него не оставалось выбора, кроме как превратиться в Чжоу Туна.
В каком-то смысле Линь Мяньшэн действительно был похож на своего героя. Обоих слишком сильно опекали, и разница была лишь в их социальном положении, порождавшем разницу в мышлении.
Чжоу Тун отличался наивностью — той самой чистой, не ведающей света чужих пороков наивностью человека, запертого в глухой деревушке и не видевшего мира. Именно поэтому он испытывал столько любопытства к чужаку Гу Чэну.
Линь Мяньшэн не хотел признаваться себе в том, что хотя поначалу копировал Чжоу Туна лишь ради того, чтобы проникнуть в его внутренний мир, в какой-то момент его внимание к Фан Хэ перешло все разумные границы. Даже разговаривая с Фу Вэем, он думал о том, что режиссер знает Фан Хэ лучше, чем он сам.
От этого на душе становилось скверно. Одновременно с этим Линь Мяньшэн с ужасом осознавал, что его нынешнее состояние пугает: если по сюжету Чжоу Тун в конце концов влюбляется в Гу Чэн, то не суждено ли и ему в финале влюбиться в Фан Хэ?
Только что окрепшая уверенность мгновенно рухнула, заставив его вновь засомневаться.
Может, ему и вправду следовало послушать Фу Вэя и как можно скорее вырвать себя из этого состояния?
http://bllate.org/book/37414/4663424
Готово:
