Он посмотрел на внезапно побледневшее лицо Пэй Цзюня, и его голос стал еще леденяще холодным:
— Что касается расходов на мое содержание… На протяжении двенадцати лет мы с кормилицей каждый день питались самой простой пресной едой и грубым чаем, едва утоляя голод, одежда из года в год состояла из сплошных заплат на заплатах, а жалования у меня не было ни единой медной монеты за душой. Во сколько же это могло обойтись за год? Пятидесяти лянов хватило бы с избытком, чтобы объесться до смерти! За двенадцать лет — шестьсот лянов серебра, семья Пэй может смело отправляться сверять бухгалтерские книги!
Он на мгновение замолчал, ощущая в груди боль, похожую на режущие удары ножа, перевел дыхание, и его взгляд скользнул по тем лицам на почетных местах, которые вмиг лишились всякихкрасок:
— Сегодня я использую этот миллион лянов серебра, чтобы выкупить собственную свободу, чтобы выкупить эту так называемую «благодарность за воспитание». Отныне я и семья Пэй разорвали все связи, и между нами не осталось ничего общего — ни при жизни, ни после смерти! Прошу старейшин рода засвидетельствовать это: исключить меня из рода и составить отказную грамоту! Иначе…
Его взгляд упал на донельзя бледного даоса:
— Иначе этот чудовищный скандал о том, как нечистая сила морочит людям головы и покушается на жизнь законного сына, уже завтра разлетится по всему уезду Ситань!
Последняя фраза прозвучала весомо и безапелляционно.
В гостевой зале воцарилась мертвая тишина. Слышны были лишь сдавленные, похожие на проклятия рыдания старой госпожи Пэй да тяжелое, прерывистое дыхание Пэй Цзюня.
Отказную грамоту в конце концов набросали в мгновение ока. Печати пальцев членов семьи Пэй были поставлены с большим усердием, чем когда-либо прежде, словно они избавлялись от какого-то страшного морового поветрия.
Вернувшись в ту холодную и убогую комнату во флигеле, кормилица госпожа Ли, которая только что вернулась из отлучки и услышала страшную весть, тут же покрасила глаза от слёз. Громко проклиная семью Пэй за неблагодарность и бессовестность, она схватила метлу и собралась броситься на улицу сводить счёты.
Пэй Исюэ потратил почти последние силы, чтобы удержать ее мертвой хваткой. Прислонившись к холодной, покрытой пятнами глинобитной стене, он сунул в руки госпожи Ли нефритовый кулон — тот самый, который главный вэйгер считал «знаком верности», а прежний хозяин тела бережно хранил у самого сердца как сокровище.
— Кормилица… кхе-кхе… ступай… в ломбард… обменяй на серебро… купи лекарства… — каждое слово давалось так, словно его выжимали из самых легких.
Госпожа Ли посмотрела на его бледное, как бумага, лицо и следы крови в уголках губ. Слезы наконец покатились из ее глаз, и она судорожно сжала кулон в кулаке:
— Молодой господин! Этот кулон… Молодой господин ведь дорожил им больше всего на свете.
— Больше не дорожу… забирай, меняй на деньги… — Пэй Исюэ выдавил из себя слабое подобие улыбки, но его взгляд был холоден настолько, что в нем не осталось ни единой капли тепла.
Этот нефритовый кулон подарил «Пэй Исюэ» главный вэйгер. Всё это время тот берег его как зеницу ока и даже перед смертью сжимал мертвой хваткой, однако у самого Пэй Исюэ от одной мысли о нем сводило зубы.
Ветхий экипаж со скрипом тронулся с места и выехал за покрытые алой лакированной краской ворота поместья Пэй.
Колеса застучали по каменной мостовой и свернули на ухабистую грунтовую дорогу за городом. Сильная каучка отзывалась болью во всех внутренних органах; укутавшись в тонкое одеяло, раздобытое госпожой Ли, Пэй Исюэ прислонился к холодному борту повозки и впал в полузабытье.
Повозка была тесной, в ней стоял удушливый запах пыли и гнилушек старого дерева. Как раз в тот момент, когда экипаж уже собирался миновать городскую заставу, дорожку преградила та самая вредная и придирчивая старая служанка из окружения госпожи Пэй, приведшая с собой нескольких дюжих слуг и девок.
— Второй молодой господин, постойте! — со злорадной ухмылкой произнесла служанка. — Госпожа велела передать: раз уж мы делим имущество, то и пожитки нужно проверить как следует, чтобы потом в особняке не пропало чего ценного, о чем и сказать будет стыдно!
Ее бегающие глаза-треугольники мазнули по убогой повозке и нищенским одеждам обоих, источая скрытое презрение.
Госпожа Ли затряслась от гнева:
— Вы… переходите все границы!
Служанка сделала вид, что ничего не слышала, и лишь махнула рукой. Две служанки беззастенчиво забрались внутрь повозки, принявшись рыться в и без того жалком скарбе и грубо раскидывая по сторонам считанные старые одежки. Двое слуг тем временем надвигались на Пэй Исюэ и госпожу Ли с недобрыми усмешками.
— Прошу прощения, второй молодой господин, — служанка засучила рукава, собираясь своими покрытыми мозолями руками залезть прямо за пазуху к Пэй Исюэ.
Когда ее рука, источающая запах пота и дешевой пудры, почти коснулась тонких одежд Пэй Исюэ, он резким движением отпрянул в сторону, и новый приступ жестокого кашля заставил его согнуться пополам.
Служанка замерла, на ее лице промелькнуло раздражение вперемешку с презрением, но возиться с этим полумёртвым больным ей больше не хотелось. Вместо этого она грубо пощупала карманы его верхнего халата, после чего принялась обыскивать госпожу Ли.
Пэй Исюэ сидел с опущенной головой, сотрясаясь от сильного кашля, а спрятанные в рукавах руки были сжаты в кулаки так крепко, что ногти почти впивались в ладони. Унижение, подобно холодной ядовитой змее, обвилось вокруг его шеи. Сметь обращаться с ним подобным образом… Сначала он хотел лишь порвать с семьей Пэй и впредь не иметь с ними ничего общего.
Теперь этот должок записан на их счет.
Повозка вновь тронулась в путь, оставив после себя полный разгром в салоне. Госпожа Ли молча утирала слезы, а Пэй Исюэ закрыл глаза, чувствуя себя таким изможденным, будто из него вытряхнули всю душу. И лишь в глубине его то открывавшихся, то закрывавшихся глаз бушевало холодное пламя.
Тряска. Бесконечная тряска. Миновав золотистые поля, наполненные чистым ароматом созревающих злаков, дорога становилась все более узкой и ухабистой, а людей вокруг — всё меньше. Ветер поздней осени принес с собой прохладу, заставляя трепетать пожелтевшую дикую траву у обочины.
Когда сгустились сумерки, повозка наконец остановилась у развилки заброшенной горной тропы. Кучер указал на смутные очертания в глубине горной лощины:
— Господин, впереди деревня Ванцзявань. Дорога слишком узкая и крутая, повозке дальше не пройти.
Госпожа Ли помогла Пэй Исюэ с трудом выбраться наружу. Грязь на дороге была скользкой и холодной, ноги казались ватными, и Пэй Исюэ почти всем весом опирался на госпожу Ли. Проследив за направлением, куда указывал кучер, он почувствовал, как у него на душе стало еще тяжелее.
В глубине лощины буйно разрослась дикая трава, сквозь которую то тут, то там проступали полуразрушенные обрывки стен, напоминающие скелеты гигантских зверей. В сумерках вся эта деревня была окутана атмосферой тлена и мертвой тишины. И это — родовое поместье семьи Ван? Выглядит еще более заброшенным и ветхим, чем он предполагал.
И все же посреди этого запустения в поле зрения внезапно врезалась крошечная, но отчетливая деталь — тонкая струйка дыма тихо поднималась ввысь из самой глуши селения!
Кто-то есть?!
Пэй Исюэ мгновенно натянул нервы как струны, а в изможденном теле вспыхнула искра настороженности. Поддерживаемый госпожой Ли, он с тяжелыми баулами в руках шаг за шагом медленно и с трудом побрел по раскисшей тропинке в сторону видневшегося дымка.
Обойдя несколько рухнувших глинобитных стен и заросли колючего кустарника, он внезапно замер на месте.
Перед ними неожиданно вырос дом — не слишком большой, но явно с солидной историей. В полнейшем контрасте с окружающим запустением, его глинобитные стены хоть и покрылись трещинами, но не обрушились; больше всего привлекал к себе внимание внутренний двор — прямо посреди него раскинулся аккуратный огород, где посреди этой унылой глубокой осени буйно зеленела сочная пекинская капуста и редиска!
Заброшенная деревня, одинокий дом, сумерки, дымок из трубы и этот полный жизни, совершенно неуместный здесь клочок земли…
Ощущение дикого несоответствия навалилось на Пэй Исюэ.
В этот же момент на краю грядки бесшумно выпрямилась высокая, мощная фигура.
Рост мужчины приближался к двум метрам, а на его плечах внатяжку сидела выцветшая добела и растрепавшаяся по швам грубая льняная короткая рубаха, плотно облегавшая вздувшиеся бугры мышц.
Линии обнаженных рук выглядели жесткими, тугие узлы мускулов перекатывались при каждом малейшем движении, источая ни с чем не соразмерную силу.
Его лицо было резким и угловатым, линия челюсти казалась высеченной тесалом, а глубоко посаженные глаза таили в себе природную свирепость, которая странным образом сочеталась с глубоким внутренним спокойствием, создавая особую эстетику аскетизма, совершенно неуместную в этой разрушенной глуши.
Пэй Исюэ вздрогнул и невольно сильнее запахнул на себе чересчур просторную старую одежду.
Его собственное тело, истощенное долгими годами болезней, было тощим до прозрачности, казалось, дунь ветер — и оно рухнет.
По сравнению с этим мужчиной, похожим на железную башню, разница выглядела настолько разительной, будто хрупкая Линь Дайюй столкнулась с У Суном, убивающим тигров. Незримое давление тяжелым грузом опустилось на плечи.
Шедшая рядом госпожа Ли резко переменилась в лице:
— Ты! Ты кто такой? Что ты делаешь в нашем родовом поместье?! — ее пронзительный вопрос нарушил мертвую тишину.
Услышав оклик, мужчина перевел свирепый взгляд на госпожу Ли и Пэй Исюэ, крепко сжал тонкие губы, но ничего не произнес.
Сначала он чуть покачал головой, а затем поднял руки и безмолвно сделал перед грудью несколько простых жестов: ладони напротив друг друга, пальцы перекрещиваются, меняя направление.
Язык жестов? Госпожа Ли и Пэй Исюэ переглянулись с полным недоумением во взоре.
Воздух будто застыл.
Сердце Пэй Исюэ ухнуло вниз: этот мужчина обладал настолько мощным телосложением, что вздумай он захватить это место, им с госпожой Ли и мечтать не стоило о том, чтобы переступить порог родового гнезда.
Холодок вперемешку с настороженностью незаметно пополз вверх по его позвоночнику.
— Кхе-кхе… — в этот момент из черного зева двери за спиной мужчины донесся сдавленный старческий кашель.
Согбенная фигура, опираясь на отполированную деревянную клюку, шатаясь, выбралась наружу.
— Юй Шу, что тут происходит?
Лишь после того, как старуха сбивчиво во всем призналась, Пэй Исюэ понял, что эти дедушка с внуком — чужаки, заброшенные сюда в позапрошлом году скитальцами.
Заметив, что среди руин уцелел лишь каркас дома семьи Ван и что в нем, судя по всему, никто давно не жил, они и решили кое-как устроиться здесь на постой.
Узнав, что двое прибывших на самом деле являются законными хозяевами усадьбы, старики бросили на них виноватые и растерянные взгляды, после чего поспешно пригласили гостей в дом.
Перешагнув через ветхий порог, Пэй Исюэ ощутил мощный удар в нос: густой дух въевшейся за годы пыли, плесени и гниющего дерева заставил его прикрыть рот и зайтись в надрывном кашле.
Свет резко померк, и он долго щурился, пытаясь привыкнуть к полумраку.
Внутри оказалось еще более ветхо, чем снаружи.
Деревянная дверь висела на соплях, а щели между досками были такими широкими, что в них свободно пролезла бы рука ребенка. Окна наглухо забили покрытыми пятнами плесени толстыми досками, оставляя лишь жалкие полоски света, пробивающиеся сквозь щели и дыры в крыше, отчего даже днем здесь стоял густой зной и мрак.
Воздух был тяжелым и липким, а сырой смрад гниющей земли и затхлости мертвой хваткой впился в кожу.
Пэй Исюэ обвел взглядом это пустое, ледяное и источающее запах смерти помещение. Неудивительно… что это родовое гнездо никому не было нужно.
Ни прежний хозяин книги, ни он сам, прибывший из современного мира, никогда прежде не сталкивались со столь потрясающей воображение нищетой.
Он уже почти отчетливо видел, какой бесконечной выдастся для него наступающая ночь.
Опустилась ночь, погружая родовое гнездо в беспросветную тьму.
Первым на сцену вышел ветер, превратившись в бесплотные заунывные вопли демонов, которые врывались через щели в стенах, зазоры дверей и дыры в крыше, закручиваясь воронками и жалобно стоня.
С каждым порывом ветра хлипкие двери и окна издавали протяжный скрежет: «скрип… скрип…», напоминающий трение костей умирающего человека.
Следом за этим: «шурх-шурх… писк… скрежет…» — в темных углах словно распахнулись невидимые шлюзы. Полчища крыс беззастенчиво носились и прыгали по потолочным балкам, безумно снуя и что-то грызя в грудах мусора.
Несколько самых наглых особей выглядывали прямо на границе круга от свечи, поблескивая бусинами глаз с зловещим зеленоватым отливом и не испытывая ни малейшего страха.
Пэй Исюэ плотно закутался в тонкое одеяло, свернувшись калачиком на скрипучей деревянной доске, и напрягся всем телом.
Каждый шорох крышиих лап отдавался острой болью в барабанных перепонках, а каждый удар ветра о створки заставлял его сердце замирать. Он не отрывал глаз от кромешной темноты, боясь сомкнуть веки, страшась, что стоит ему уснуть, как эти грызуны полезут наверх, чтобы обглодать его до костей.
http://bllate.org/book/37375/4658018
Готово:
