Готовый перевод My Concubine is a Black-Hearted Lotus / Моя наложница — ядовитый лотос: Глава 7

Шэнь Чжицин знал, что на уме у Лю Чжи, и, подыгрывая, ласково произнес:

— Слушайся, будь послушным.

— Господин... — донеслось из-за ширмы, но там, казалось, ничего не изменилось. Поняв, что мольбы не подействовали, Лю Чжи поднялся и поклонился: — Тогда я пока пойду.

Спускаясь по ступеням, он на мгновение задержал взгляд на Цзи Яне, проходя мимо него. Лю Чжи надеялся, что тот хотя бы удостоит его взглядом, но Цзи Янь даже не поднял глаз.

Когда он ушел, в комнате остались лишь двое.

В помещении витал аромат лекарств. Шэнь Чжицин, кутаясь в теплую шаль, смотрел на стоявшего за ширмой человека. Он чувствовал, как этот взгляд, устремленный на него с самого момента появления, не отрывался ни на секунду.

— Подойди ближе.

Как только голос Шэнь Чжицина затих, он увидел, как Цзи Янь поднялся по ступеням и остановился прямо за пологом.

Ни шагу вперед, ни шагу назад — ровно за одной лишь занавесью.

Его лицо тонуло в полумраке, словно цветы, скрытые туманом. Все это казалось сном — таким же нереальным, зыбким и непостижимым, как и видение прошлой ночью.

Шэнь Чжицин отвел взгляд и заговорил:

— Слышал, в былые годы Молодой господин Янь славился в Башне Двойной Радости своим мастерством игры на цине. Не окажешь ли ты мне сегодня честь, позволив насладиться столь дивной музыкой?

— Пустяковое умение, — Цзи Янь поднял веки. — Если Господин Канцлер желает, я сыграю.

Шэнь Чжицин:

— Фу Чунь, принеси цинь.

Фу Чунь быстро принесла инструмент и, поклонившись, удалилась.

Цзи Янь сел в стороне, обняв цинь, и, прижав пальцы к струнам, легко коснулся их. Звуки полились глубокие, печальные, уносящиеся в даль, призрачные и изменчивые.

Руки Регента Цзи Яня были созданы для меча и убийств, Шэнь Чжицин никогда не видел, чтобы тот играл на цине. Если этот человек умеет играть, значит, он определенно не тот, другой.

В этот момент даже сам Шэнь Чжицин не осознавал: если он так твердо уверен, что тот человек мертв, то почему продолжает за что-то цепляться?

Может, дело в словах, которые прозвучали в его сне минувшей ночью?

Он, конечно, не бог, но он может исполнять свой долг, занимая это место, и оберегать покой и счастье народа. Шэнь Чжицин не трус, и совершенные им ошибки он должен искупить сам.

Шэнь Чжицин давно не спал так крепко.

Когда он проснулся, небо за окном было усыпано звездами, а в комнате горели свечи. То ли лекарство подействовало, то ли что-то еще, но недомогание почти отступило.

Игра на цине не прекращалась. Но это была не слащавая музыка для развлечений, в ней слышалось нечто величественное, словно лязг доспехов и грохот конницы на поле брани.

Говорят, музыка отражает состояние души. Как музыкант, вышедший из Башни Двойной Радости, может иметь такой дух? Это похоже на...

Невозможно.

Этого никак не может быть он.

Тот сон был словно наяву. Хотелось видеть это лицо, чтобы доказать себе, что всё приснившееся — ложь, но стоило увидеть его на самом деле, как уверенности стало еще меньше.

Если бы Цзи Янь был жив, говорил бы он те же слова? Играл бы ту же мелодию?

Шэнь Чжицин подпер голову рукой и с интересом уставился на человека, играющего неподалеку.

С его места было видно опущенные ресницы, тонкие, четкие линии лица, выражение спокойствия и покорности — ни тени недовольства.

Умеет же держать себя в руках.

Шэнь Чжицин не удержался, накинул халат и, подойдя к нему, тихо позвал:

— Янь ЧАОхуань.

Цзи Янь перестал перебирать струны:

— Я разбудил Господина Канцлера?

Шэнь Чжицин опустил взгляд:

— Нет.

Напротив, он прекрасно выспался. Его внимание привлекли покрасневшие пальцы Цзи Яня. Он прекрасно знал, насколько сильно тот его ненавидит. Человек с таким характером ни за что не стал бы унижаться, играя для него так долго, если бы не хотел этого сам.

Шэнь Чжицин:

— Янь ЧАОхуань, если бы я не проснулся, ты собирался играть до самого утра?

В свете дрожащих свечей Цзи Янь посмотрел на тени, ложившиеся на струны:

— Да.

Неужели на свете бывают такие глупцы?

Странное чувство вновь кольнуло сердце, Шэнь Чжицин слегка нахмурился:

— Почему?

Цзи Янь поднял на него глаза:

— Слуги говорили, что Господина Канцлера мучит недуг. Если моя музыка поможет вам крепко поспать, я готов играть хоть до рассвета.

— Ты смело говоришь, — Шэнь Чжицин провел пальцем по струнам. — А если бы мне приснился кошмар?

Он увидел, как Цзи Янь слегка нахмурился, словно всерьез раздумывая над тем, как быть.

Прислушиваясь к затихающим звукам, Шэнь Чжицин протянул руку и приподнял ладонь Цзи Яня. В свете свечей его длинные, белые пальцы выглядели воспаленными, еще немного — и кожа бы лопнула.

Шэнь Чжицин перевел взгляд на указательный палец Цзи Яня. Тот был гладким и белым, без единого изъяна. А у того, другого, на указательном пальце был глубокий шрам, до самой кости — он не мог исчезнуть бесследно.

Действительно не он.

В момент, когда Шэнь Чжицин пришел к этому выводу, он ощутил странную, необъяснимую тоску.

Чувствуя, как рука в его ладони подрагивает, он сжал её крепче:

— Не двигайся.

Под пристальным взглядом Цзи Яня Шэнь Чжицин достал из-за пазухи бальзам:

— Такие руки нельзя травмировать. Иначе, где же Бэньсян будет слушать такую чудесную музыку?

В голосе, прозвучавшем у самого уха, слышалась мягкость, но лицо Цзи Яня становилось всё мрачнее и мрачнее.

Он думал, что возлюбленный Шэнь Чжицина мертв и никто больше не сможет соперничать с ним. Но оказалось, что даже без Линь Цзиншу Шэнь Чжицин способен проявлять доброту к другим, и лишь ему одному не доставалось ни капли этой нежности.

Когда Шэнь Чжицин начал втирать мазь в его ладонь, Цзи Янь с помрачневшим лицом выдернул руку.

И пока Шэнь Чжицин смотрел на него с удивлением, Цзи Янь опустил глаза, скрывая промелькнувший в них холод.

— Господин Канцлер слишком знатен, чтобы утруждать себя уходом за слугой.

Шэнь Чжицин приподнял бровь: он впервые решил проявить доброту, и его так грубо отвергли.

http://bllate.org/book/37329/4651933