Готовый перевод Bamboo Born in Huai'an / Бамбук из Хуайаня: Ученик, ставший судьбой: Глава 3

Встречавший его человек оказался ростом с гору, шагал впереди так, будто заслонял собой всё вокруг, однако сапоги его при ходьбе не издавали ни звука. На нём была форма стражника, и, судя по всему, этот человек неплохо владел боевыми искусствами.

Они так и шли молча, один за другим углубляясь внутрь. Куда именно они направлялись и зачем, проводник не говорил, а Шисань, зная правила приличия, не стал расспрашивать.

Прошло около времени, необходимого для заваривания чая, как тот человек остановился.

Шисань поднял голову и с удивлением обнаружил, что они пришли прямо во внутренний двор. Не успел он толком опомниться, как провожатый произнёс:

— В покоях высочества некому прислуживать, он велел тебе перейти сюда. Сначала обустройся в комнате, а если чего-то не поймёшь — приходи спросить меня.

Потом, неожиданно добавив нотку тепла в голос, хотя тот всё ещё не казался мягким, он представился:

— Меня зовут Чу Юэ.

Шисань кивнул в знак согласия. Раз этот человек в одежде стражника мог свободно проводить людей во внутренний двор, его положение в ванфу было явно не низким. При этом он не стал называть свой титул или чин — это значило, что он намеренно проявляет дружелюбие.

Поэтому Шисань тут же пошёл ему навстречу и, взвесив всё в уме, покладисто произнёс:

— Старший брат Чу.

Чу Юэ кивнул, принимая это обращение, и сказал:

— Сегодня вечером высочество занят делами в передних покоях, так что приберись тут и ложись спать.

Шисань за целый день изрядно вымотался. Проводив Чу Юэ взглядом, он вернулся в комнату, повалился на кушетку и заснул, едва закрыв глаза.

Он никак не ожидал, что Хуайань-ван будет занят государственными делами всю ночь.

Стоило ему открыть глаза, как он случайно увидел, как новый хозяин толкает дверь и входит внутрь.

У Шисаня не было времени одеться и причесаться, поэтому он просто босиком соскочил с постели.

На дворе уже стояла весна, так что застудить ноги он бы не боялся. К тому же, в первый день на службе никак нельзя было заставлять господина ждать.

Подойдя к нему босиком — в подобной ситуации это должно было выглядеть крайне жалко и неопрятно, но от его движений ворот одежды небрежно запахнулся, и это короткое расстояние до господина заставило сердце трепетать.

Остановившись рядом с ним, он слегка согнулся в пояснице и тихо позвал:

— Высочество.

Ванъе никак не отреагировал, лишь чуть-чуть развёл руки в стороны, ожидая, пока тот поможет ему переодеться.

Шисань привык делать подобные вещи быстро и сноровисто. Помощнику полагалось ополоснуть руки, кроме того, требовалось снять парадное одеяние с вышитыми питонами и нефритовый пояс, после чего он опустился на колени у парадной кушетки, чтобы снять с господина обувь и нотки.

Закончив работу с опущенной головой, он только собрался подняться, как услышал, как сверху донесся неторопливый шёпот:

— Ищи верный путь в круговороте житейском, не застрянь в тупике среди мёртвой игры.

Голос звучал тихо — то ли напоминая о чём-то ему самому, то ли обращаясь к сидевшему рядом скромному артисту.

Шисань аккуратно расставил ту саму пару чёрных атласных чиновничьих сапог, вышитых золотой нитью, а сам мысленно пытался постичь смысл этих слов.

Вчера по дороге в ванфу он уже размышлял об этом: раз Хуайань-ван взял его к себе, то, скорее всего, из-за прежней привязанности к Чжэн Ли, однако одна деталь всё ещё оставалась ему неясной.

Этот Хуайань-ван приходился нынешнему Сыну Неба родным братом по матери и пользовался огромным доверием. Вступление на престол нового императора было как раз тем моментом, когда закладывались основы новой политики и искоренялись старые клики, а Хуайань-ван служил для императора острым клинком, чтобы рубить старые аристократические кланы.

В народе поговаривали, что у Хуайань-вана мрачный характер, он жесток и беспощаден, словно злой дух, затаившийся в тени императора, за что и получил своё зловещее прозвище — Живой Яма.

Представить, что Живой Яма вдруг проявит милосердие и возьмет к себе простого артиста, казалось совершенно невозможным, сколько бы он об этом ни думал.

Не успел он продолжить размышления, как тот человек снова заговорил:

— Все возможности даются лишь тем, кто жив. Живи ради себя и ради Чжэн Ли.

Затем он шумно выдохнул и тихо вздохнул:

— Дурачок.

Шисань так и застыл на месте, оглушённый этими словами.

Какие ещё живые и мёртвые! Вчера вечером он просто замер у Южного озера, погруженный в свои мысли — неужели кто-то подумал, что он собрался броситься в воду?!

Что за бред вообще!

Чжэн Ли для него был самым близким другом, это правда, но и он сам не был человеком, не повидавшим на своём веку трудностей.

Гибель Чжэн Ли, безусловно, причинила ему боль, но не настолько, чтобы сводить счёты с жизнью. Если бы он ломался от каждого подобного удара, то последовал бы за родителями еще тогда, и разве смог бы влачить жалкое существование до сегодняшнего дня?

Ему стало смешно от того, что этот высокомерный Живой Яма пришёл утешать его с таким совершенно серьёзным лицом из-за столь нелепого недоразумения.

Он опустил глаза, его длинные ресцы слегка дрожали, а губы тронула слабая полуулыбка.

Ему следовало бы рассмеяться, но почему-то одна хрустальная слезинка сорвалась и упала прямо на дорогую одежду господина.

Слишком долго.

Слишком долго никто не обращал на него внимания, и никто не мог понять, чего же он хочет на самом деле.

Даже Чжэн Ли не понимал его.

Тот парень был чист, как белый лист бумаги, разве мог он по-настоящему понять, о чём тоскует человек, увядающий в грязи и топи?

Восемнадцать лет.

Ровно восемнадцать лет.

После смерти родителей он запер собственное сердце в клетку и наложил на неё тяжёлые оковавшие цепи. Пока этот замок оставался закрытым, никто не мог сделать ему больно.

И вот теперь одно-единственное слово «дурачок», сказанное этим человеком, буквально пробило брешь в этой клетке.

Осознав свою несдержанность, Шисань в испуге попытался подняться и удалиться, не желая выглядеть смешным в чужих глазах.

Но не успел он полностью выпрямиться, как его прижали к тёплой груди. Хозяин обнял его, и его мозолистая рука снова и снова гладила его мягкие волосы, утешая точно так же, как успокаивают маленького ребёнка.

Тот человек не произнёс ни слова, но у Шисаня глаза постепенно покраснели.

Изначально он вовсе не собирался плакать.

Но это объятие — такое чистое, простое и лишённое всякой задней мысли — вдруг пробудило в нём горькую обиду.

Словно ребёнок, который натворил дел на улице или получил нагоняй, а вернувшись домой, уткнулся носом в материнские объятия и, слушая её полные любви упрёки, уже не мог сдержать слёзы, катившиеся градом.

Шисань забился в чужие объятия и проплакал до самого рассвета, словно желая выплеснуть наружу всю ту скорбь, которую до этого упорно сдерживал внутри. А тот человек продолжал крепко держать его, позволяя слезам намочить большую часть свежего одеяния, и молча ждал, пока он постепенно успокоится.

Постепенно всхлипывания стихли, Шисань перевёл дыхание и с чувством вины уставился на мокрое пятно на чужой груди, после чего смущённо пробормотал:

— Высочество…

В этом звучало и неловкое извинение, и глубокая благодарность.

Ванъе ничего не ответил — казалось, на это мимолётное объятие он истратил всю нежность, на какую только был способен в этой жизни, и лишь равнодушно бросил:

— Я буду спать до полудня. Если придёт Чу Юэ с докладом, разбуди меня пораньше.

Сказав это, он больше не обращал внимания на Шисаня и спокойно лёг отдыхать.

Тихо ответив, Шисань на цыпочках накинул одежду, открыл дверь и вышел на улицу.

Лучи ранневесеннего солнца падали на тело, разливая приятное тепло. Шисань только что выплакался, и хотя глаза у него покраснели, как у кролика, на душе стало удивительно легко.

Раньше ему часто доводилось слышать о том, что Хуайань-ван по прозвищу Живой Яма не оставляет в живых никого на своем пути, и в слухах он представал коварным и жестоким человеком, идущим к своей цели любыми средствами.

http://bllate.org/book/37047/4610370