Но Сюй Цинъянь с детства всегда яростно сопротивлялся любым телесным контактам с другими людьми, поэтому, борясь с болью, он поднялся сам.
К счастью, обошлось без переломов. Хотя каждый шаг отзывался резкой болью, он всё же мог идти.
Сюй Цинъянь уже много лет привык к травмам и ушибам разной степени тяжести. Хромая, он добрался до своего жилья, вошел в ватную и переоделся — всё его тело покрывали синяки от падения.
В ванной клубился густой пар. Стоило Сюй Цинъяню опуститься в теплую воду ванны, как зазвонил мобильный телефон.
Он поднял взгляд: имя абонента высветилось без подписи, но по одному лишь номеру он сразу понял, что звонит его отец-Альфа Сюй Хуайчуань.
Сюй Цинъянь тяжело вздохнул, несколько раз глубоко вдохнул, протянул руку со следами синяков и нажал кнопку ответа.
Из трубки послышался недовольный голос Сюй Хуайчуаня: — Чем занят? Почему так долго трубку не берешь?
Сюй Цинъянь уже собирался ответить, как в динамике снова раздался голос Сюй Хуайчуаня: — Завтра же возвращайся на родину. На дне рождения сына твоего дяди Шэня будет наша семья, нас пригласили.
В голове Сюй Цинъяня на мгновение пронеслись воспоминания из детства и юношести: — Шэнь Ици? С чего бы это ему меня приглашать?
Сюй Хуайчуань пропустил вопрос мимо ушей и, как всегда, думал лишь о себе: — Дядя Шэнь — очень важный партнер нашей компании, ты ведь знаешь, в каком положении мы сейчас находимся... Обязательно будь на банкете вовремя, нельзя опаздывать.
Сюй Цинъянь посмотрел на собственные руки, усеянные огромными багрово-синими синяками, опустил взгляд и произнес: — Я и так собирался вернуться завтра, еще несколько дней назад забронировал билет.
— Ты забыл, какой завтра день?
Сюй Хуайчуань небрежно бросил: — Какой еще день?
Сюй Цинъянь прикрыл глаза рукой, его голос прозвучал едва слышно: — Завтра годовщина смерти бабушки.
На том конце провода поднялся шум: — Что ты сказал?
Грудь Сюй Цинъяня тяжело задышала, и он тут же сбросил вызов.
Телефон Сюй Хуайчуаня тут же перезвонил. Сюй Цинъянь поднял руку и без колебаний нажал кнопку сброса.
Звонки продолжали сыпаться один за другим, тогда Сюй Цинъянь взял телефон и просто перевел его в беззвучный режим.
Сюй Хуайчуань едва не разломал телефон в пальцах. Он быстрым шагом шел по высотному зданию корпорации Фан, а невозможность дозвониться разозлила его настолько, что он чуть не швырнул аппарат на пол.
Помощница генерального директора, выходившая из-за угла, не успела увернуться и врезалась прямо в Сюй Хуайчуаня, плеснув на его костюм только что сваренный кофе.
Сюй Хуайчуань шумно втянул воздух от обжигающей боли — его безупречный костюм был насквозь залит кофе. Он уже готов был вспыхнуть от гнева, но, заметив бейдж на груди девушки, был вынужден проглотить обиду.
Помощница испуганно произнесла: — Простите, сэр, на верхнем этаже есть мужские костюмы, позвольте я провожу вас переодеться.
Сюй Хуайчуань постарался говорить вежливо: — Я пришел к господину Фану.
Помощница кивнула: — Как переоденетесь, я отведу вас к нему.
Шагая следом за помощницей, Сюй Хуайчуань нахмурился и отправил Сюй Цинъяню смс.
«Будь жива твоя бабушка, она бы тоже непременно захотела, чтобы ты приехал!»
Сюй Цинъянь нажал кнопку блокировки экрана, и в его чистых глазах поднялась тяжелая волна скорби: — И снова бабушка...
Его покрытая синяками рука соскользнула на бортик ванны. Глаза слегка покраснели, он закрыл глаза, соскользнул ниже, и его лицо погрузилось в теплую воду.
Теплый свет рассыпался по водной глади мерцающими искрами. Среди бликов света Сюй Цинъянь казался печальной русалкой, а горячие слезы падали в воду, оставаясь незамеченными.
Чистый и холодный феромон Беты заполнил затуманенную паром ванную, словно пошел искрящийся солнечный снег, и ледяные феромоны постепенно собрались в пушистого маленького снежного барса.
Щека Сюй Цинъяня прижалась к пушистой шерстке, он приподнялся и протянул руку, чтобы поднять снежного барса.
Малыш свернулся клубочком на ладони Сюй Цинъяня, легонько потерся о его побитую синяками руку, а затем высунул язычок, усыпанный крошечными шипиками, и нежно облизал ушибленные места.
Сюй Цинъянь опустил взгляд: — Только ты у меня и остался.
Снежный барс моргнул своими ледяно-голубыми глазами и обхватил пушистыми лапками палец Сюй Цинъяня.
У Сюй Цинъяня не было времени поддаваться унынию — ему нужно было заранее вернуться в Яньду, чтобы почтить память бабушки до начала праздничного банкета.
Он выбрался из ванны и направился в гардеробную за одеждой.
После ванны ушибы на теле стали болеть еще сильнее.
Сюй Цинъянь открыл холодильник: внутри обнаружились лишь белый ром, водка, ликер блю кюрасао и лимонный сок, использовавшиеся для приготовления коктейлей...
Еды не было вовсе.
Сюй Цинъянь уже сутки ничего не ел, но, привыкнув жить как придется, он быстрым движением смешал себе «Слезы русалки» на обед.
Торопясь, он осушил бокал единым глотком.
Побрызгав на тело целебный спрей, он превозмогая боль оделся и помчался в аэропорт.
Снежный барс устроился у него на плече, непрерывно и тревожно вылизывая ему шею.
Сюй Цинъянь поднял руку, легко погладил зверька и мягко произнес: — Не переживай, со мной всё в порядке.
На следующий день, после года разлуки, Сюй Цинъянь снова вернулся в Яньду.
Самолет приземлился еще до рассвета. За иллюминатором в прусско-синем небе моросил мелкий дождь.
Сюй Цинъянь поймал такси и поспешил к мемориальному парку Мишань, где покоилась бабушка.
Огни неоновой рекламы расплывались в каплях дождя на стекле, и их пестрые цвета отражались в его темных глазах.
Смотря на знакомые уличные пейзажи за окном, Сюй Цинъянь чувствовал на дне глаз увядающую грусть. Он медленно закрыл глаза, больше не желая смотреть наружу.
Через час он наконец добрался до мемориального парка Мишань.
Небо окрасилось в блекло-синий цвет, предвещая рассвет.
Сюй Цинъянь стоял в затянутом туманом дожде и аккуратно положил букет цветов перед бабушкиной могилой.
В глубине его глаз затаилась неизбывная тоска, но уголки губ старательно изогнулись в улыбке, ведь бабушка так любила его улыбку.
Сюй Цинъянь мягко произнес: — Бабушка, давно не виделись.
Спустя долгое время.
Голос Сюй Цинъяня прозвучал едва слышно: — Я всё еще так сильно по тебе скучаю...
Сюй Цинъянь не знал, сколько простоял под моросящим дождем, пока не почувствовал, как что-то дергает его за брючину.
Опустив голову, он увидел маленького снежного барса, который зубами тянул его за штанину.
Сюй Цинъянь наконец вырвался из водоворота воспоминаний и пришел в себя.
Лишь теперь он с запозданием осознал, что его одежда промокла насквозь.
Сюй Цинъянь присел на корточки, подхватил снежного барса на руки и прикоснулся своим изящным кончиком носа к его пушистому лбу: — Ну всё, пора идти.
Чтобы зверь не промоξ, он вернул его в железу на затылке.
Опустив голову, он направился к выходу из мемориального парка — из-за травм его шаги были намного медленнее обычного.
Не успел он пройти и десятка шагов, как с глухим стуком столкнулся с кем-то, шедшим ему навстречу, и, снова потревожив старые раны, негромко вскликнул от боли.
Сюй Цинъянь поднял глаза на человека перед собой.
И увидел лицо, которое порядком надоело ему с самого детства.
Нань Фэнъюй едва не рухнул от удара и по инерции подхватил Сюй Цинъяня за поясницу.
Мысленно ухмыльнувшись, Нань Фэнъюй подумал, что талия у маленького Беты на удивление тонкая...
С сияющей улыбкой на лице Нань Фэнъюй дразняще произнес: — Что же это ты, малыш Бета, всё норовишь мне в объятия врезаться? Не виделись несколько месяцев, неужели так соскучился?
Сюй Цинъянь поперхнулся: — Какой еще малыш Бета, мы с тобой ровесники вообще-то! И вообще, кто тут норовит врезаться в твои объятия? Сам же по сторонам не смотришь.
— Не виделись всего пару месяцев, а я умудряюсь встретить тебя даже на кладбище. Мое главное желание — больше никогда в жизни с тобой не пересекаться.
Нань Фэнъюй хмыкнул: — Сюй Сяомань, с самого детства ты со всеми ласков и держишь идеальную дистанцию. Почему же со мной ты вечно остр на язык и совершенно не знаешь границ?
Сюй Цинъянь холодно ответил: — А ты разве разговариваешь как все остальные?
— Отпусти меня, тебе что, понравилось меня обнимать?
Нань Фэнъюй убрал руку: — Расслабься! Даже если ты раздеешься догола передо мной, я и смотреть на тебя не стану!
Сюй Цинъянь бросил: — Спасибо, но раздеваться перед тобой мне в этой жизни точно не светит.
Нань Фэнъюй раскрыл зонт над головой Сюй Цинъяня, укрывая его от моросящего дождя: — Но твоя одежда ведь насквозь промокла.
— Разве ты не боишься заболеть, если не снимешь ее?
Сюй Цинъянь с бесстрастным выражением лица шагнул вперед и равнодушно бросил: — От простуды не умирают.
Неизвестно, какое именно слово задело Нань Фэнъюя, но если пару секунд назад пикировки с Сюй Цинъянем казались ему забавными, то теперь его глаза неожиданно потускнели.
Нань Фэнъюй подавил подступившую к горлу горечь: — Сюй Сяомань, неужели рядом с тобой нет никого, кто бы о тебе заботился? Как можно так наплевательски относиться к собственной жизни и совершенно не думать о том, как твои родные будут страдать?
Сюй Цинъянь резко остановился, круто развернулся, вцепился в воротник Нань Фэнъюя, и в его обычно равнодушных глазах вспыхнула редкая ярость: — Никого! Даже если я однажды погибну в каком-нибудь уголке мира, занимаясь экстремальным спортом, никто об этом не заплачет. Доволен?!
Сердце Нань Фэнъюя на миг сжалось от боли.
Слово смерть для Нань Фэнъюя было связано с тем самым несчастным случаем при проявлении вторичного пола в подростковом возрасте, из-за которого его родные едва не сошли с ума от горя.
Сколько бы лет Нань Фэнъюй ни мечтал прожить спокойную жизнь рядом с близкими до самого конца, Сюй Цинъянь был одержим саморазрушением. Колеся по всему земному шару, он занимался самыми безумными экстремальными видами спорта, словно отчаянно стремясь поскорее покончить со своей жизнью...
Взять хотя бы тот малобюджетный артхаусный фильм, за который Сюй Цинъянь получил зарубежную премию Золотой медведь — он согласился сниматься только потому, что съемки были сопряжены с реальным риском для жизни. После этого Сюй Цинъянь больше не снялся ни в единой картине, и в индустрии развлечений он словно растворился.
Дождь усиливался, ледяной воздух проникал в каждую пору. Нань Фэнъюй моргнул: стоявший перед ним человек казался столь же холодным и отрешенным, как небожитель, и в то же время был глубоко увязший в мирских страданиях, от которых невозможно избавиться...
Точно так же, как и он сам.
Встретившись взглядом с разъяренными глазами Сюй Цинъяня, Нань Фэнъюй поднял руку и полностью накрыл своей ладонью пальцы Сюй Цинъяня, вцепившиеся в его воротник: — Сюй Сяомань, я переживаю.
Сюй Цинъянь вздрогнул. Глядя в серьезные глаза Нань Фэнъюя, он почувствовал, как его сердцебиение неожиданно участилось.
Стоял жуткий холод, температура его собственного тела тоже была низкой, но ладонь Нань Фэнъюя оказалась удивительно теплой.
Нань Фэнъюй продолжил: — Дата Сяомань каждый год выпадает либо на двадцатое, либо на двадцать первое мая. Раз семья дала тебе такое детское промянутое имя, значит, они безумно тебя любят и желают, чтобы ты прожил жизнь счастливо и радостно.
Сюй Цинъянь опустил ресницы, и его голос прозвучал едва слышно: — А что, если мое счастье и радость построены на гибели моих близких?
Нань Фэнъюй не расслышал: — Что?
Сюй Цинъянь поднял глаза, на мгновение бросил на Нань Фэнъюя быстрый взгляд и тут же отвел его в сторону, словно пытаясь что-то скрыть.
http://bllate.org/book/36801/4579861
Готово:
