— Скорее, скорее, везите её в больницу!
Си Цзунькун заметался по комнате, не зная, за что хвататься, едва завидев, что его супруга лишилась чувств.
— И куда везти? Наш дом и есть больница. Не суетитесь, я поставлю пару иголок, она сразу придёт в себя, — невозмутимо отозвался Си Цзыэнь.
С этими словами он спокойно направился в процедурную за набором для иглоукалывания.
Глядя на это ленивое, бесстрастное спокойствие, Си Цзунькун едва сдерживал желание придушить мерзавца на месте. Можно подумать, мать довела до беспамятства не выходка собственного сына, а чья-то посторонняя глупость! Какая невыносимая наглость.
Си Цзыэнь ловко ввёл матери несколько игл в особые точки. Вскоре Пу Сялянь шумно вздохнула и медленно открыла глаза.
— О господи, небо праведное! За что мне жизнь такая горькая?! Сноха — и та всю душу вымотала, думала, хоть ты, младшенький, порадуешь мать, приведёшь в дом хорошую девушку, утешишь на старости лет... А ты подцепил эту пакость несусветную! Да как мне людям в глаза смотреть?! Как жить теперь, скажи на милость?!
Едва сознание вернулось к Пу Сялянь, как она увидела сына, безмятежно торчавшего рядом. Женщина с размаху хлопнула себя ладонями по бёдрам, раскинула руки и прямо на полу разразилась безутешными рыданиями.
Си Цзунькун яростно замигал сыну, делая страшные глаза и требуя, чтобы тот хоть соврал что-нибудь для успокоения матери. Однако Си Цзыэнь лишь отмахнулся:
— Всё в порядке. Будет держать обиду в себе — только разболеется пуще прежнего. Пусть поорёт, это отличный способ вывести токсины. Как выплачется, сразу полегчает.
«Разве ж это сын? Волк чистокровный, неблагодарный!» — вскипел Си Цзунькун.
Хоть он и принадлежал к поколению «лаосаньцзе», чья учёба прервалась в смутные времена, в Деревне семейства Си и во всём Сяне Нефритового Дракона его почитали как человека образованного, начитанного и крайне сдержанного. Но тут и его ангельскому терпению пришёл конец. Не помня себя от ярости, он схватил прислонённые к стене бамбуковые грабли и взревел:
— Токсины выпускает?! Прекрасно! Вот я сейчас займусь очищением дома — вымету эту раковую опухоль к чертям собачьим!
С этими словами он замахнулся граблями и бросился на Си Цзыэня.
Си Цзыэнь, парень на редкость ушлый и вёрткий, мгновенно оценил угрозу. Поняв, что пора сматывать удочки, он припустил к воротам, на ходу крикнув отцу через плечо:
— Выгонишь меня — сам завтра будешь больных принимать, раз такой умный!
Си Цзунькун, может, и остыл бы, выставив наглеца со двора, но дерзкий ответ окончательно лишил его рассудка. Сжав грабли покрепче, он выскочил на улицу вслед за сыном. Си Цзыэнь припустил к навесу, где обычно плотничал его дед Си Чэньи. Отец и сын принялись кружить вокруг тяжёлого стола с циркулярной пилой, напоминая упрямых ослов, привязанных к мельничному жернову.
Внимательно следя за радиусом поражения бамбуковых зубьев, Си Цзыэнь ловко уворачивался и продолжал пререкаться:
— Да вешать всех собак на меня одного — это просто грабёж среди бела дня! И вообще, никакая это не болезнь. Это природа моя, природа! Слышишь, отец? Тебе ли не знать, что против естества не попрёшь! Это не исправить!
— Ах ты, паршивец! Сам уродился ни то ни сё, дефективный какой-то, а виноват, значит, я?! На кого ещё этот позор списывать, как не на тебя?!
Си Цзунькун топтался на месте, тщетно пытаясь дотянуться до сына. Он тяжело дышал. Ему страстно хотелось приложить засранца граблями хотя бы разок — чисто для душевного равновесия.
— Вот именно! Раз уж я таким уродился, то это исключительно ваш с матерью косяк! — не унимался Си Цзыэнь.
— Ну-ка, выложи мне, мерзавец, всю свою науку! С какого это перепугу мы с матерью виноваты?! — Си Цзунькун замер, тяжело опираясь на грабли и шумно втягивая воздух ртом.
— А специалисты давно всё доказали! Отклонения в половом влечении у детей возникают тогда, когда в момент зачатия кто-то из родителей действовал через силу, без любви. Колитесь, батюшка, небось, матушку силком принудили долг исполнять? Выходит, вы тогда совершили над ней насилие!
Обычно тихий и благовоспитанный Си Цзунькун от такой наглости едва не лишился дара речи. Он побагровел и впервые в жизни грязно выругался:
— Господи вседержитель, за какие грехи мне досталось это отродье?! Специалисты?! Да пошли они в задницу, твои специалисты, вместе с матерью их! Ах ты, паршивый шут, скотина бесстыжая, дегенератор хренов! Если я сегодня не разукрашу твою наглую физиономию, то я не Си!
Бросив грабли, Си Цзунькун схватил валявшийся под ногами увесистый деревянный брусок. Заметив, что отец перешёл на метательное оружие, Си Цзыэнь припустил со всех ног вниз по деревенской улице. Отец подобрал свой верный шанцевый инструмент и с боевым кличем ринулся в погоню.
Шум и крики долетели до крайних домов Деревни семейства Си. Из калиток тут же высыпали досужие старушки — поглазеть на бесплатное представление. Увидев Си Цзыэня, который пронёсся мимо них стремительным вихрем, они лишь восхищённо зацокали языками: «Ай да лекарь наш, ай да чудотворец! Бежит так, словно земли ногами не касается, сразу видно — непростой человек!»
И тут же, вздыхая, переглянулись: «Да-а, летит время... Наш Цзунькун-то совсем сдал, вон как от парня отстал!»
Едва задыхающийся Си Цзунькун добежал до них, бдительные кумушки плотным кольцом обступили его, отрезав дорогу к отступающему «чудотворцу». Си Цзыэнь был спасён. Старухи наперебой принялись расспрашивать разгневанного отца о причинах переполоха.
— Послушай, Цзунькун, на дворе ещё первый месяц года, даже Праздник фонарей не прошёл. Да и Цзыэнь парень взрослый, авторитетный. Чего ты так взъелся-то на него на старости лет? Стоит ли так убиваться? — завела песнопения одна из кумушек.
— Ой, лучше и не спрашивайте! Опять мать довёл до приступа, мерзавец!
Си Цзунькун понял, что прорвать оборону почтенных матрон ему не светит, а поймать пострела уже не удастся. Рассказывать же кумушкам правду о грехах младшего сына было смерти подобно. Кое-как отделавшись от наседавших старух невнятным бормотанием, он, злой и несолоно хлебавши, поплёлся обратно к дому.
— А Энь-на где? На улице уже темнеет, куда его понесло? — поинтересовался дедушка Цзань Синфан, заметив, что Си Цзунькун вернулся в одиночестве.
— Да что вы о нём печётесь? Этот проныра нигде не пропадёт, уж точно не замёрзнет и голодным не останется. Спорим, забился в Гостиницу семейства Си? Вот поужинаю и пойду караулить. Не верю я, что на эту шельму управы нет! Если сейчас не выбить из него дурь, он нам тут такое устроит — сам Сунь Укун позавидует! — зло выплюнул Си Цзунькун.
— И поорал ты, и помахал кулаками — будет с тебя. Дело это тонкое, пороть горячку нельзя. Обсудить всё надо спокойно, без криков. Не дай бог, вся деревня прознает — позора потом не оберёшься, — мягко осадил его дедушка Цзань.
— Да если бы я его ударил! Паршивец этот вёрткий, как заяц, и след простыл! Хоть бы раз граблями по пятке задел — и то на душе легче стало бы. Так ведь даже до края куртки не дотянулся! — воскликнул Си Цзунькун, и от этого напоминания у него снова зачесались руки.
Немного остыв, Си Цзунькун почувствовал неладное. Они тут с женой и рыдали, и дрались, а трое стариков даже бровью не повели. Он повернулся к Цзань Синфану:
— Дедушка, вы бы хоть слово ему в упрёк сказали! Глядишь, не вёл бы себя этот наглец так разнузданно. А вы все сидите тут, словно в театре на представлении!
— Да он мне обо всём давно рассказал. И с твоим отцом мы это обсуждали. Просто боялись, что вы с матерью сгоряча глупостей наделаете, вот и хотели подготовить вас постепенно, без спешки. Кто же знал, что у мальчишки шило в одном месте — взял и вывалил сегодня всё скопом, — со вздохом покачал головой дедушка Цзань.
— Что-о?! — Пу Сялянь, которую к тому времени уже приобняла и немного успокоила двоюродная бабушка Цзань Суюнь, уставилась на дедушку круглыми от изумления глазами. Затем она перевела взгляд на свёкра, Си Чэньи, который всё это время неподвижно сидел на каменной скамье во дворе, молча попыхивая трубкой. — Пресвятые угодники... Да за что же это нам?! Что делать-то теперь?!
И она снова залилась слезами.
— А ничего тут не поделаешь, дочка. Придётся смириться. Цзыэнь такой не один на белом свете, — мягко произнёс Цзань Синфан.
— Да неужто есть ещё такие же чудные? — недоверчиво буркнул Си Цзунькун.
— Отчего же нет? Бывают, — подал голос Си Чэньи, тяжело вздохнув. — Помню, когда я ещё в подмастерьях бегал, у нас в артели двое парней были... один постарше, другой помладше. Сейчас-то я умом понимаю, что у них та же беда была, что и у нашего Эня. Эх, бедолаги... Всю жизнь потом мыкались, настрадались вдоволь.
— У одних это, может, и блажь да распущенность, а у других — нутро такое, от природы заложено, — рассудительно произнёс Цзань Синфан. — В годы Республики я навидался всякого. Сынки богатеев частенько содержали при себе миловидных актёров из оперы. Мне доводилось их лечить, так что изнанку этой жизни я знаю. У тех избалованных барчуков и жёны были, и наложницы, а с мальчиками они путались исключительно ради остроты ощущений. Но бывали и совсем другие истории. У нас в уезде служил один молодой чиновник... как же его звали? В своё время этот случай наделал много шуму, во всех газетах полоскали.
Старик наморщил лоб, пытаясь вспомнить имя, и обернулся к старшей сестре, Цзань Суюнь.
— Имя-то и у меня из головы вылетело. Помню только, что фамилия у него была Ян, — отозвалась старушка Суюнь, покачав головой.
— Точно, Ян! На редкость толковый был малый, умница. В тогдашнем гоминьдановском правительстве таких честных людей днём с огнём нельзя было сыскать. Не воровал, воевал храбро. Когда его к нам назначили управителем, он для уезда столько хорошего сделал — народ на него буквально молился. Одно только людей смущало: разменял пятый десяток, а всё бобылём ходил. А потом открылось, что его связь с собственным адъютантом выходит далеко за рамки службы. Да они этого особо и не скрывали! Ян демонстративно брал его с собой на все приёмы и званые вечера. Судачили, конечно, страшно. Не знаю, чем у них всё кончилось, но поговаривали, будто перед самым приходом коммунистов они вдвоём на Тайвань сбежали.
— Дедушка, да бог с ними, с покойниками! Вы мне скажите: неужто эта хворь вообще никак не лечится?! — в отчаянии перебила его Пу Сялянь, видя, что старик пустился в исторические экскурсы.
— Да в том-то и дело, что у нашего Эня это не болезнь. Природа у него такая. Была бы это зараза какая или недуг телесный — неужто мы, три лекаря в одном доме, сидели бы сложа руки и безучастно смотрели, как парень чахнет? Да давно бы уже на ноги поставили, — мягко вздохнул Цзань Синфан.
— Да за что же это?! Мы ведь люди тихие, никого не обидели, законов не нарушали, предкам не досаждали... За какие грехи Небо лишило нас глаз и наградило сыночка эдаким уродством?! Это же позор на всю округу, как теперь людям в глаза смотреть?! — запричитала Пу Сялянь, хватаясь за голову.
— Будет тебе выть да Небо гневить! Раз уж это от природы, то как ты её переломишь? Не вырезать же ему сердце, чтобы чужое вставить! У людей вон сыновья в монастыри уходят, навсегда для мира пропадают, а наш Энь здесь, при нас остаётся, родителей не бросает. Или ты думаешь, ему самому сладко? Да он зубы нам заговаривает своими шуточками да кривляньем, чтобы мы не кручинились! Сам-то небось ночами подушку слезами заливает. Не смей больше травить парня и душу ему рвать! — неожиданно сурово прикрикнул на сноху старый Си Чэньи, от которого никто не ожидал такой широты взглядов.
Услышав столь строгий выговор от обычно молчаливого свёкра, Пу Сялянь осеклась. Спорить со старшим в доме она не посмела, да и в голове у неё от переживаний всё смешалось, превратившись в какую-то мутную кашу — ни одной дельной мысли, чтобы возразить, не осталось.
— И то верно, — подхватил дедушка Цзань. — Вы вспомните, ведь было время, когда наш Энь ходил сам не свой, тихий такой, пришибленный. Наверняка тогда и осознал всё, извёлся весь, бедняга. Ежели мы, родная семья, его оттолкнём и не поймём, то кто же его тогда поддержит? Чужие люди со свету сживут! Нельзя парня до греха доводить, он и так на пределе. Для него эта его особенность — как открытая рана. Думаете, он сам не хотел бы жить как все, завести жену, детишек, не знать забот? Давайте-ка закроем эту тему и не будем больше сыпать соль ему на раны.
Си Цзунькун слушал стариков, опустив голову, и на лице его отразилась глубокая задумчивость. Он так и не проронил больше ни слова. У Пу Сялянь же от обиды и бессилия перехватило дыхание; она лишь шумно, со свистом хватала ртом воздух, не в силах переварить услышанное от деда и свёкра.
***
Жизнь, впрочем, не остановилась, хоть и дала изрядную трещину. Время шло, обиды понемногу притупились, но Пу Сялянь не была бы матерью, если бы так просто сдалась. При каждом удобном случае она принималась ходить вокруг да около, прозрачно намекая сыну:
— Может, попробуешь с какой-нибудь девчушкой сойтись? Вдруг стерпится-слюбится, да и дурь эта из головы выветрится?
Си Цзыэнь на все эти уговоры лишь горько усмехался. Спорить и что-то доказывать матери ему давно надоело, так что он просто отмалчивался, заставляя Пу Сялянь изо дня в день сокрушённо вздыхать.
А вот Си Цзунькун, видимо, хорошенько обдумав слова отца и деда, действительно остыл и больше в дела младшего не совался. Даже когда сердобольные пациенты пытались сосватать молодому лекарю своих дочек или племянниц, надеясь подлизаться к уважаемому семейству, Си Цзунькун вежливо, но твёрдо шёл на попятную:
— Спасибо за заботу, но времена нынче другие. Пускай парень сам себе пару выбирает, мы в его дела не вмешиваемся.
Пу Сялянь же, натолкнувшись на глухую стену молчания со стороны сына, и не думала складывать оружие. Напротив, трудности лишь разожгли её упрямство. Она зачастила в гости к невестке Чжан Цзюань. Две кумушки, сойдясь на почве великого заговора, то и дело притаскивали в Поликлинику деревни Си хорошеньких благонравных девиц — якобы подлечить то прыщик, то кашель, а на деле — чтобы покрутиться перед Си Цзыэнем.
Однако молодой врач держал себя как истинный даосский мудрец: смотрел строго сквозь гостей, оставался холоден как лёд и общался с ними исключительно на медицинские темы, не выказывая ни малейшего интереса. Зато стоило на пороге показаться какому-нибудь симпатичному крепкому парню, как язык Си Цзыэня развязывался мгновенно. Словесный поток лекаря напоминал разлив Хуанхэ: шуточки, намёки и кокетство лились через край так густо, что хоть лопатой выгребай.
Со временем Си Цзыэнь окончательно привык к материнским маневрам и перестал обращать на них внимание. Зато Си Цзунькун от этого балагана начал терять терпение. В конце концов он не выдержал и высказал жене:
— Прекрати маяться дурью, у меня уже в глазах рябит от твоих смотрин! Что ни девка — то здорова как бык, зато бесплатных снадобий нагребают полные карманы. Если так дальше пойдёт, все мои запасы лекарственных трав, на которые я уйму сил и денег угробил, разойдутся на твои глупые взятки невестам!
— А как иначе-то? Думаешь, хорошая девушка сама к нам в дом побежит знакомиться? Тоже мне, выискался принц заморский! Приходится вот так, хитростью заманивать... — пряча глаза, пробормотала Пу Сялянь.
Впрочем, упрёк мужа попал в цель — травы действительно стоили недешево, и у Пу Сялянь защемило сердце от убытков. К тому же её осенило: этот негодник Цзыэнь нарочно выписывал девицам самые дорогие сборы от выдуманных болезней вроде «лишнего веса» или «тусклых волос»! Так он тихо, но эффективно боролся со сватовством. С тех пор Пу Сялянь зареклась водить в Поликлинику деревни Си невест.
***
Летом две тысячи пятого года старший сын, Си Цзыдун, как обычно, приехал на машине, чтобы привезти своего сынишку, Си Хуайгу, на каникулы к дедушке с бабушкой.
Пу Сялянь, иссохшая от скопившейся обиды и не находившая понимания среди домашних, наконец обрела свободные уши. Не выдержав, она отвела старшего сына в сторонку и шёпотом вывалила на него всю горькую правду о младшем брате.
Си Цзыдун от услышанного буквально лишился дара речи. Пока он пытался переварить ошеломляющую новость, мать, почувствовав облегчение, поспешила увести маленького Хуайгу в сад за домом.
Оставшись в комнате один, Си Цзыдун одну за другой выкурил несколько сигарет. Тяжёлый дым медленно поднимался к потолку, пока старший брат напряжённо размышлял. В конце концов он решил, что мужской разговор с глазу на глаз просто необходим. Набрав номер домашнего телефона, он дождался, пока трубку снимет отец, и попросил позвать Си Цзыэня наверх, сославшись на важное семейное дело.
Си Цзунькун ещё раньше заметил, как жена шушукалась со старшим сыном, и сразу догадался, в чём дело. Когда Си Цзыэнь поднялся наверх и дверь в комнату плотно захлопнулась, отца охватило нехорошее предчувствие. Работа в аптеке не клеилась; он то и дело выходил в коридор, расхаживая взад-вперед у лестницы и прислушиваясь к каждому шороху.
Предчувствия его не обманули. Очень скоро из-за закрытой двери донеслись яростные крики. Братья перешли на повышенные тона, и ругань разгоралась всё сильнее. Опасаясь, что дело дойдёт до драки, Си Цзунькун уже занёс руку, чтобы постучать, как вдруг дверь с грохотом распахнулась и на пороге показался разъярённый Си Цзыдун, изрыгающий проклятия.
На шум сбежались все обитатели дома: дед Си Чэньи, дедушка Цзань Синфан, двоюродная бабушка Цзань Суюнь и перепуганная Пу Сялянь, прибежавшая из сада. Старики обступили тяжело дышащих братьев, пытаясь утихомирить разгоревшийся пожар.
— Цзыдун, что за крики? Вы ведь братья, к чему так орать друг на друга? Сядьте да поговорите по-человечески! — недовольно нахмурился дедушка Цзань.
— Да как с этим извращенцем разговаривать?! Я ему по-хорошему, всю плешь проел, объясняя элементарные вещи, а ему всё как об стенку горох! Упёрся рогами и слышать ничего не хочет! — вскипел Си Цзыдун, тяжело дыша от ярости.
— А ты у нас кто такой, чтобы меня учить? Думаешь, раз диплом получил, так сразу пупом земли стал? Да я за один месяц прочитываю больше книг, чем ты за все свои студенческие годы одолел! Тоже мне, великий педагог выискался. Нашёлся умник — только из-за того, что на пару лет раньше на свет вылупился, возомнил себя академиком! Обычный мелкий клерк на побегушках у начальства, а гонору-то, гонору! — раздался из-за его спины ядовитый голос Си Цзыэня. Он вышел следом, презрительно кривя губы.
— Если ты не возьмёшься за ум и не исправишься, даже не смей на людях говорить, что мы братья! Стыдоба-то какая... Мне из-за тебя на улицу выйти совестно! — выплюнул Си Цзыдун, бледнея от злости.
— Да что ты такое мелешь?! Цзыэнь что, разбойник с большой дороги или вор какой? Тоже мне, государственный служащий называется — а язык за зубами держать не умеешь! Хоть бы слова подбирал! — строго осадила его прабабушка Цзань Суюнь, видя, как накаляется обстановка.
— Ну всё, хватит! Замолчите оба! — со слезами в голосе вмешалась Пу Сялянь, пытаясь встать между сыновьями.
— Я тебя позорю?! Да это мне за тебя стыдно! Пятнадцать лет на госслужбе отпахал, а дополз всего лишь до жалкого заместителя начальника отдела! Каждое утро только и делаешь, что виляешь хвостом перед начальством, вымаливая подачки. Истинная жаба у зеркала — собственного уродства в упор не замечает! — так и покатился со смеху Си Цзыэнь, зло прищурившись.
Слова брата ударили по самому больному месту. Си Цзыдун побагровел, рванул к себе испуганного сынишку Си Хуайгу за руку и рявкнул:
— Всё, уезжаем! Живо в машину!
— Сынок, да постой ты! Куда же вы на ночь глядя, дорога-то неблизкая! Хоть поужинайте сначала. Ты же сам планировал Хуайгу у нас на все каникулы оставить! — всполошилась Пу Сялянь, хватая старшего за рукав.
— О чём вы вообще думаете, мама?! Оставить ребёнка в одном доме с этим ненормальным?! Да он же мне сына испортит, наберётся малец от такого дяди всякой пакости! — зло огрызнулся Си Цзыдун.
Услышав это, Си Цзыэнь окончательно потерял контроль. Он впал в ярость и одним резким движением сорвал с себя футболку, швырнул её на пол, обнажив сухие, бугристые мышцы, и со звериным рыком бросился на брата.
http://bllate.org/book/35891/4524549
Готово:
