А Сяо Юань вмиг замолчала.
Ю Цинфэн поспешно перевела тему:
— Впрочем, если это каллиграфия барышни Сяо Юань, Юй была бы крайне заинтересована взглянуть.
Тогда Сяо Юань произнесла:
— Госпожа Юй, тогда следуйте за мной.
Ю Цинфэн мысленно с облегчением выдохнула и последовала за Сяо Юань.
Павильон Спасения Мира и впрямь был невелик, а помещение, где хранились кисти, тушь, бумага и чернильница, представляло собой и вовсе небольшую комнатку. На квадратном деревянном столе стоял небольшой подставка для кистей, на которой висело больше десятка кистей: были там и белоснежные кисти из овечьей шерсти, и кисти из фиолетовой шерсти с чернильно-фиолетовым отливом. На столе был плоско расстелен лист буроватой бумаги для упражнений в письме, на котором красовалось несколько иероглифов, написанных плавным полууставом — сразу было видно незаурядную выучку мастера.
В комнате витал легкий аромат туши, судя по всему, использовались первоклассные бруски. Ю Цинфэн очень понравились иероглифы на бумаге, и она произнесла:
— Барышня Сяо Юань, это вы написали?
Сяо Юань покачала головой:
— Нет, это писали старшая сестра и барышня Чу.
Ю Цинфэн придвинула стул, села, кивнула и сказала:
— Написано прекрасно.
Сяо Юань тоже присела и ответила:
— Большое спасибо.
Ю Цинфэн внезапно прищурилась и произнесла:
— Барышня Сяо Юань, барышня Сяо Тун и впрямь к вам очень добра.
Стоило зайти за разговор о старшей сестре, как выражение глаз и бровей Сяо Юань смягчилось. Отогнав недавнюю скованность и холодность, Сяо Юань на деле оказалась очень мягкой девушкой.
С легкой улыбкой Сяо Юань ответила:
— Мм. И впрямь очень-очень добра.
Ю Цинфэн тихонько проговорила:
— Барышня Сяо Юань, я так вам завидую.
Сяо Юань с самонасмешливой улыбкой отозвалась:
— Я несчастна до такой степени. Чему же тут завидовать госпоже Юй?
В темно-серых глазах Ю Цинфэн разбушевалась буря — сама не зная, о чем именно она подумала, она подняла руку и коснулась узора из цветков сливы на лбу, а ее кончики пальцев испачкались в небольшом количестве киновари.
Спустя долгое время Ю Цинфэн совладала с лишними эмоциями, изогнула брови в улыбке и произнесла:
— Завидую… Завидую тому, какая барышня Сяо Юань писаная красавица!
Сяо Юань заметила, что Ю Цинфэн погрузилась в какое-то меланхоличное и унылое состояние, и только было собралась сказать пару утешительных слов, как услышала слова Ю Цинфэн и невольно рассмеялась:
— Госпожа Юй и сама прекрасна собой.
Ю Цинфэн улыбнулась:
— Барышня Сяо Юань, у вас красивые глаза, прямо как цветы персика.
Сяо Юань слегка растерялась — еще никто и никогда не хвалил и не описывал так ее глаза. Сяо Юань лишь знала, что эта ее пара глаз очень похожа на материнские.
Мать в ее воспоминаниях всегда очень любила улыбаться, и стоило ей улыбнуться, как ее глаза изгибались, становясь красивыми, точно молодые месяцы.
Даже Чу Юйянь когда-то говорила, что хотя характер Сяо Юань и не скажешь на кого похож, но эти персиковые глаза точь-в-точь как у Госпожи Сяо.
Заметив выражение лица Сяо Юань, Ю Цинфэн произнесла:
— Барышня Сяо Юань, разве никто никогда не хвалил ваши глаза? Жаль только, что вы не любите улыбаться, иначе эта пара глаз при улыбке наверняка выглядела бы потрясающе.
На самом деле Сяо Юань не любила слушать легкомысленные речи, а особенно когда чужую внешность беззастенчиво и пространно обсуждали на все лады, но сейчас, услышав слова Ю Цинфэн, она почему-то не почувствовала никакого дискомфорта.
На этот раз Сяо Юань, поступив весьма необычно для себя, не стала сыпать предельно вежливыми любезностями, а лишь пробормотала:
— Эти глаза… похожи на мамины…
Ю Цинфэн с легкой улыбкой заметила:
— Вы с барышней Сяо Тун родились такими красавицами, значит, и Госпожа Сяо наверняка была великой красоткой.
Сяо Юань ответила:
— Мм… Мама… была очень красивой…
Ю Цинфэн самодовольно улыбнулась, небрежно взяла с подставки кисть из фиолетовой шерсти и принялась крутить и вертеть ее в пальцах, крайне довольная:
— Верно, я же говорила. Но раз вы так любите свою маму, то она… какой была?
Сяо Юань повернула голову, устремив взгляд в потолок, и практически полностью открыла душу:
— Красивой, нежной, озорной, лучезарной, начитанной, искусно владеющей боевыми искусствами, любила возиться и играть с детьми. Хотя она часто учила нас боевым искусствам и чтению книг, она вовсе не была закоснелым человеком.
Ю Цинфэн показалось невероятным, что Сяо Юань способна сказать столько слов, описывая кого-то, после чего с любопытством спросила:
— А какие интересные случаи были у вас в детстве?
Пожалуй, вспомнив детские годы, Сяо Юань действительно улыбнулась, и в ее черных как смоль глазах отразилось пламя настольной свечи, лучезарное, словно весна.
Увидев улыбку Сяо Юань, Ю Цинфэн сначала удивилась, а затем улыбнулась в ответ:
— Барышня Сяо Юань, как же красиво вы улыбаетесь! Я же говорила, что когда эта ваша пара глаз улыбается, это должно быть особенно прекрасно.
Сяо Юань только сейчас осознала, что улыбнулась излишне вольно. Она прижала кулак к губам, слегка кашлянула, быстро уняла игривую улыбку в глубине глаз и сбивчиво произнесла:
— За… забыла…
Ю Цинфэн разочарованно протянула:
— Барышня Сяо Юань… как же так…
Сяо Юань отвела взгляд на ряд кистей на подставке и произнесла:
— Правда.
Ю Цинфэн вздохнула:
— Ну ладно.
В этот момент Сяо Тун, которая все это время стояла за дверью, сочтя, что их беседа уже подходит к концу, постучала и произнесла:
— А Юань, Цинфэн, вы внутри?
Сяо Юань тут же поднялась, отворила дверь и спросила:
— Сестра, что такое?
Сяо Тун держала в руках поднос, с горкой заставленный всевозможной выпечкой, а на самом верху красовалось несколько кусочков печенья с красной фасолью.
Войдя в комнату и обнаружив, что там по-прежнему нет нормального стола, Сяо Тун сложила лежавший на столе лист для каллиграфии вдвое, водрузила на него поднос и сказала:
— Время уже позднее, если наесться на ночь глядя, от тяжести в желудке станет нехорошо. Я приготовила немного выпечки, давайте пока перекусим чем есть.
Хотя Сяо Тун и назвала это лишь перекусом для утоления голода, каждый кусочек выпечки на подносе выглядел исключительно изысканно, а сверху они были украшены ломтиками красных фиников и источали волны сладкого аромата.
Ю Цинфэн поднялась со стула:
— Благодарю за труды, сестрица.
Сяо Юань тоже произнесла:
— Большое спасибо, сестрица.
Сяо Тун растерялась от такой вежливости с обеих сторон, беспомощно улыбнулась и сказала:
— Не за что благодарить. Я пойду, а вы болтайте.
Не успели Сяо Юань и Ю Цинфэн вымолвить еще хоть слово, как Сяо Тун быстрыми шагами покинула комнату и прикрыла за собой дверь.
Увидев вышедшую Сяо Тун, Чу Юйянь хотела было что-то сказать, но Сяо Тун прижала указательный палец к губам, призывая ее молчать. Они прошли в передний зал и сели за стол. Только тогда Чу Юйянь скривила губы:
— Только ради того, чтобы отнести тарелку сладостей, мы простояли у двери больше четверти часа.
Сяо Тун с улыбкой произнесла:
— А Юань и Цинфэн так увлеченно беседовали, мне не хотелось входить и мешать.
Чу Юйянь на мгновение лишилась дар речи, собираясь что-то сказать, но так и не подобрав нужных слов:
— Ты просто…
Заметив, что Чу Юйянь мнётся и словно не знает, что сказать, Сяо Тун лукаво моргнула, подхватила со стола кусочек печенья с красной фасолью и затолкала его в рот Чу Юйянь со словами:
— Сначала перекуси.
Чу Юйянь испугалась неожиданной сладости во рту, какое-то время ошеломленно таращилась на Сяо Тун, а затем с досадой отвела взгляд. Жуя то самое печенье, она невнятно пробормотала:
— Впервые видишь эту Ю Цинфэн, а относишься к ней лучше, чем ко мне.
Сяо Тун налила две чашки чая и подвинула одну к Чу Юйянь:
— А Юань при мне редко улыбается. Раз уж ей посчастливилось встретить человека, способного ее порадовать, что плохого в том, что я к ней добра?
Чу Юйянь проглотила печенье, осушила чашку чая до дна, блаженно облизала уголки губ, лениво откинулась на спинку стула и произнесла:
— И только из-за столь простой причины?
Сяо Тун вновь наполнила чашку Чу Юйянь до краев и мягко улыбнулась:
— У А Юань с детских лет не было ни мамы, ни папы, и она не знала той родительской ласки, что выпадает на долю детей из обычных семей. А Юань повзрослела раньше сверстников, она слишком рассудительна и не любит улыбаться.
— Я бы и рада отдать ей все на свете, но уход родителей и упадок семьи так и остались для нее непреодолимым рубежом на сердце.
— Если общение с Цинфэн способно сделать ее хоть немного счастливее, пусть так. К тому же Цинфэн — хорошая девушка.
Сяо Тун произнесла довольно длинную речь, а Чу Юйянь лишь подпирала голову одной рукой, держа в другой чашку чая, и молча слушала. Вскоре рука, сжимавшая чашку, чуть сильнее сжалась — она словно хотела что-то сказать, но, дойдя до самых губ, слова все же застряли в горле, превратившись в шутливую подначку:
— Раз ты так стараешься, не боишься ее избаловать.
Увидев, что та снова за свое, Сяо Тун опять взяла лакомство, желая запихнуть ей в рот, но Чу Юйянь ловко перехватила ее руку и движением наотмашь отправила сладость в рот самой Сяо Тун.
Глядя на Сяо Тун с защелкнутым во рту печеньем, Чу Юйянь изогнула длинные тонкие брови и самодовольно заявила:
— Меня, великого лекаря Чу, на один и тот же трюк не проведешь.
Сяо Тун откусила кусочек выпечки, с улыбкой вытащила ее изо рта и ничего не ответила.
Пламя свечи на столе горело ярко, мягко и красиво.
Ночная мгла становилась все глубже, и та яркая луна неизвестно куда спряталась. Во внутреннем дворе клана Шэнь одинокая фигура в белоснежных одеждах стояла на коленях на земле. Перед этой фигурой темнел невысокий холмик могилы — могила была совсем свежей, и белая фигура растворялась в ночной темноте, напоминая призрака.
Человек в белом поднял руку. Его взглянувшее назад взор, полный некоторой отстраненной холоди, мгновенно заволокло туманом, а пальцы дрожали, когда он коснулся установленной на могиле каменной стелы, ладонью стирая с нее пыль. На стеле были вырезаны иероглифы, однако теперь они тонули в хаотичных, пронзающих до мозга костей следах от клинка, и разобрать, что именно было выбито, уже не представлялось возможным.
Рядом со стелой лежала какая-то вещь, источавшая слабый аромат. Присмотревшись, можно было заметить, что это глиняный кувшин с вином, а иероглифы на нем, хоть и запылились, выглядели очень изящно…
Осенний ветер опадает.
Глава 8
Этот силуэт, казалось, пролил слезы: плечи в темноте дрожали, а все тело низко распростерлось на земле — то ли он стоял на коленях и не смел подняться, то ли выплакал все силы и у него попросту не осталось мощи даже на то, чтобы встать. Этот человек крепко сжимал кулаки и снова и снова бил ими о землю, рождая глухие раскатистые звуки.
Его глаза налились кровью, а некогда благородные черты лица сейчас исказились донельзя свирепой гримасой. Он поднял испачканную в траве руку, отчаянно зажав ею лицо, не обращая внимания на прилипшие к коже стебли травы и грязь, и, всхлипывая, выронил сквозь дрожащие губы несколько невнятных слов:
— Барышня… Цин…
http://bllate.org/book/35741/4423209
Готово:
