А Секта Цинсюй, возглавляющая даосские врата, располагалась в пределах границ Наньван. Её глава Дуань Пинша и вовсе дни напролёт охранял императора по правую и левую руку, нося титул Защищающего государства Бессмертного Наставника и пользуясь полнейшим доверием Императора Вана.
Сегодня этот Защищающий государства Бессмертный Наставник просил о встрече с императором наверняка из-за того, что Хуянь Мо бросил ему вызов.
Пусть это и были дела цзянху, они напрямую затрагивали государственное лицо и боевой дух всего Чжунъюаня.
Чжао Сисюнь уже собирался напрямую вернуться в свои покои, но, стоило ему вспомнить, что Чжао Силу отправилась к благородной наложнице, его шаги невольно свернули в другую сторону — он решил пойти к младшей сестре, чтобы выведать новости.
У Императора Ван не было императрицы, и в гареме главенствовала благородная наложница, родившая под своим крылом третьего принца. Третий принц и старший принц были самыми горячими кандидатами на роль наследного принца при нынешнем дворе; хотя эти двое братьев ещё не дошли до стадии взаимного истребления, они уж точно не упускали возможности ежедневно справляться о здоровье друг друга за спиной, искренне желая сопернику скорой и внезапной смерти.
Вспоминая недавние слухи о том, что престол наследного принца собираются уступить другим, а также внезапную благосклонность и заботу со стороны Императора Вана, Чжао Сисюнь почему-то чувствовал тревогу. Он с горечью думал о том, что при дворе у него нет никакой поддержки и он не может, подобно старшим братьям, в любой момент черпать информацию у родни по материнской линии.
На самом деле Племя Ишань вовсе не было отсталым и скрытным малым народом. Когда-то оно являлось могущественным и процветающим родом мастеров по отливке оружия, иначе у них и не появилась бы такая техника с накоплением мощи и прорывом, как Тысяча Закалок и Сто Очищений.
В былые времена они жили высоко в горах у бегущих ручьев, где ковали мечи и делали копья — любое выходившее из их рук оружие становилось редчайшим и острейшим сокровищем в поднебесной. Было время, когда в цзянху считалось огромной гордостью владеть оружием Племени Ишань, и бесчисленное множество людей с деньгами и редкими рудами в руках прибывало издалека, привлечённое их славой, чтобы заказать собственное боевое снаряжение.
Особенно триста лет назад: тогдашний император-основатель предыдущей династии, желая наградить заслуженных сподвижников, специально попросил Племя Ишань изготовить непревзойдённое божественное оружие для главы Дворца Юньсяо, что охранял Горы Тяньшань, дабы оно соответствовало званию величайшего мастера в мире.
Племя Ишань не обмануло ожиданий и, вложив силы всего рода, создало трёхфутовый холодный клинок — Тяньвэнь.
Гласила молва, что при взмахе этого меча раздавался драконий рев, а намерение его могло бросить вызов самим небесам. Говорили, что в момент, когда меч покидал ножны, он призывал духовную энергию неба и земли, превращая её в мощь ревущего в морской пучине дракона, и по сей день это оружие, вслед за именами сменяющих друг друга глав Дворца Юньсяо, неизменно занимало первую строчку в списке оружейных легенд.
Только вот в конце предыдущей династии повсюду поднимались восстания, удельные князья дробили страну, а мастера цзянху один за другим примыкали к вратам влиятельных кланов. Желая подавить мятежи и сепаратизм, а также отблагодарить этих людей из цзянху, последний император династии приказал великому генералу отправить войска окружить Племя Ишань и принудить их выдать все спрятанные мечи и острые клинки.
Племя Ишань испокон веков жило высоко в горах, не ведая забот внешнего мира, и этот удар грянул внезапно. Старейшинам оставалось лишь велеть святой деве увести стариков, женщин и детей вглубь гор, в то время как вождь рода с мужчинами отправился преподнести оружие в знак почтения. Однако великий генерал остался недоволен: ему требовалось божественное сокровище, такое же, как Тяньвэнь в руках главы Дворца Юньсяо.
Но появление меча Тяньвэнь требовало не только превосходных материалов и усилий всего рода по ковке, но и гармонии неба, земли и человека. Даже само Племя Ишань в дальнейшем уже не обладало удачей, способной породить еще один подобный меч — Тяньвэнь до сих пор оставался единственным в своем роде.
Не сумев предоставить божественное оружие, Племя Ишань вызвало у великого генерала свирепый гнев от разочарования, и тот в порыве ярости отдал приказ о бойне. Когда святая дева вернулась с немощными стариками и детьми обратно в селение, перед их взорами предстали лишь сородичи, павшие в лужах крови.
С тех пор Племя Ишань пришло в упадок, отчаянно нуждаясь в новом пути.
Когда Чжао Сисюнь добрался до покоев сестры, Чжао Силу уже вернулась от благородной наложницы. Она сидела за столом, погруженная в задумчивость, и, услышав голос евнуха, объявляющего о его приходе, тут же поднялась на ноги и позвала:
— Брат.
В этом окликнувшем его голосе смешалось целых пять вкусов, и, прислушавшись к нему, Чжао Сисюнь спросил:
— Зачем ты понадобилась благородной наложнице?
Чжао Силу обернулась и кивнула на то, что лежало на столе.
Там красовалось несколько поставленных друг на друга изысканных коробок и сундучков, а рядом стопками громоздились еще не убранные отрезы всевозможных тканей.
Чжао Сисюнь подошел к столу и легко провел рукой по материям. Все они были превосходного качества: шелк юньцзинь — гладкий и невесомый, с едва проступавшими скрытыми узорами плывущих облаков, а легкая кисейная ткань, полупрозрачная, как крыло цикады, переливалась весенними красками и поражала воображение своей красотой. Чжао Сисюнь знал, что эти отрезы относились к числу отборнейших даров-подношений. Ежегодно их выделяли каждой из обителей сущие крохи, и обитательницы дворца — будь то наложницы или принцессы — дорожили ими сверх всякой меры, надевая лишь по самым торжественным случаям.
Конечно, в те времена, когда Чжао Силу была не в чести, ей почти ничего не перепадало.
Чжао Сисюнь открыл ларец — сверкание драгоценных камней и золота внутри заставило его невольно приподнять брови. Он наугад вытащил шпильку: искусно вырезанная изящная птичья головка была инкрустирована ярко сверкающими чистейшими рубинами, источавшими лучистый свет. Затем он поднял изумрудный браслет — чистый сияющий тон и нежная текстура выдавали в нем редчайшее сокровище.
Каждое украшение в этих коробочках и шкатулках представляло собой бесценный шедевр, и от их бесконечного чередования рябило в глазах.
— Это пожаловала благородная наложница, — произнесла Чжао Силу. На ее лице не было и следа радости, напротив, брови слегка хмурились.
Хотя Чжао Силу была еще юной девушкой и любила наряжаться, особенности характера и ограничения ее боевых искусств заранее предрекли, что ей не суждено утопать в роскошных украшениях и переливах драгоценных камней. Надень она все эти вычурные наряды и драгоценности без крайней на то нужды — это было бы просто немыслимо.
Тем более что подарки исходили от благородной наложницы, с которой они находились в абсолютно чуждых отношениях. Столь щедрый жест не мог не вызывать у нее тревогу.
— Я пыталась отказаться, но благородная наложница не позволила, потребовав непременно всё принять, пригрозив иначе счесть это за неуважение к ее особе. Она еще заявила, что прежде пренебрегала мной, но отныне станет относиться ко мне как к родной дочери, и от этих слов у меня мурашки побежали по коже... — с изрядной долей растерянности произнесла она, вспоминая ласковое и доброжелательное выражение лица наложницы, породившее в ее душе еще больше вопросов. — Брат, это же до жути странно. Что вообще происходит?
— Разве она ничего не сказала?
Чжао Силу ответила:
— Обмолвилась лишь, что теперь, как императорская дочь, я должна держаться с поистине княжеским достоинством, а если кто-нибудь вздумает меня обидеть, велела смело жаловаться ей — она во всем поддержит меня.
Чжао Сисюнь ответил не сразу. Вместо этого он подробно пересказал ей всё, как было, о своей недавней аудиенции у императора.
Чжао Силу замерла:
— А?
— Наш батюшка смотрел на меня так, будто я был его сыном, которого он долгие годы искал и наконец обрел после долгой разлуки, а наша матушка — его законной первой женой. Сказал, что собирается компенсировать мне годы пренебрежения... Ты в это веришь?
— Брат, твоя история звучит еще безумнее моей! — Чжао Силу цокнула языком. — Выходит, благородная наложница прознала о мыслях императора, поэтому и переменила отношение, решив приласкать меня?
Чжао Сисюнь кивнул:
— Восемь или девять шансов из десяти, что так оно и есть.
Но Чжао Силу всё равно находила это невероятным. Она сделала пару шагов на месте и спросила:
— Тогда поведал ли тебе отец, что за сон ему приснился?
Чжао Сисюнь покачал головой.
— Странно это. В императорском гареме сменялось столько женщин, а матушка, если считать по справедливости, пользовалась его милостями всего три года. Неужели это врезалось ему в память на всю жизнь?
Чжао Сисюнь многого не знал, но в данном вопросе он лишь презрительно фыркнул:
— Какая там память на всю жизнь? Разве что во сне!
Хотя в первые два года после своего рождения Чжао Сисюнь в основном ел да спал и бодрствовал недолго, из обрывков сплетен прислуживавшей прислуги можно было сделать вывод, что император захаживал к этой красивой варварской наложнице лишь ради нового вкуса. Его мать, как и прочие обитательницы гарема, по-прежнему была вынуждена изо всех сил льстить и выпрашивать царское внимание. Стоило вспомнить тот день, когда при тяжелых родах решался вопрос — спасать мать или ребенка, — как император, будучи занят государственными делами, явился с большим опозданием, а в итоге из суеверных соображений даже не переступил порог родовой комнаты, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Становилось очевидно, что их привязанность была скудна до жалости.
А поскольку в жилах брата и сестры, Чжао Сисюня и Чжао Силу, текла варварская кровь, знатные наложницы вовсе не желали брать их на воспитание. За них взялась лишь одна заурядная пинь, не имевшая за душой влиятельных покровителей, но жаждавшая рискнуть в надежде, что благодаря былой любви и тоске императора по наложнице Сюэ ей удастся за счет детей заполучить крупицу высочайшего внимания. Вот только она не учла, что Император Ван и вовсе не обращал внимания на этих двоих детей — его мысли целиком занимали государственные дела и новые фаворитки. Приемной матери оставалось лишь, скрипя зубами, таить в сердце черную зависть. Выслушивая тайные и явные насмешки, она в конце концов слегла от меланхолии и скончалась.
Всего этого маленькая Чжао Силу уже не помнила, но Чжао Сисюнь наблюдал за всем со стороны холодным взглядом и запомнил до мельчайших деталей.
Чжао Силу недоумевала:
— Если дело не в этом, с чего бы отцу вдруг испытывать приступы раскаяния? При таком количестве принцев и принцесс до нас ли очередь? Разве в нас есть что-то особенное?
Эти слова заставили Чжао Сисюня задуматься. Вспомнив всё до мелочей, он внезапно произнес:
— Попозже мне придется еще раз наведаться во Дворец Синьсюэ.
— Зачем?
— Разумеется, чтобы почтить память матушки и выразить признательность за ее оставшуюся благодать.
Коль творится нечто странное, значит, в этом кроется злой умысел. Ему требовалось проверить лично: внезапная доброта императора к нему — это искреннее чувство или фальшь, а может, и вовсе сладость на устах с мечом в руке, загнавшая его в смертельную ловушку?
Чжао Силу понимала брата без лишних слов и тут же предложила:
— Тогда давай лучше пойду я. Я ведь и так нахожусь во внутренней части гарема, прокрадусь незаметно, и никто меня не обнаружит.
Чжао Сисюнь немного подумал и засомневался:
— Не опасно ли?
Чжао Силу вздернула брови и дважды фыркнула:
— Если говорить о боевых искусствах, твоя сестрица куда сильнее тебя.
Чжао Сисюнь: «...» Возразить на этот аргумент было нечего. — Тогда будь осторожнее.
— Не переживай, обещаю выполнить задание.
Чжао Сисюнь был на два года старше Чжао Силу, но хотя собственного поместья за пределами дворца он еще не получил, жил он тоже не в женских покоях. Для почти взрослого принца перемахнуть среди ночи через стены внутренней части гарема — задача куда более сложная, чем для Чжао Силу, которая и без того обитала там. К тому же стоило помнить, что в этом императорском дворе покоилось немало грозных мастеров боевых искусств.
Пробыв у сестры совсем недолго, Чжао Сисюнь вернулся в передний дворец, где обитали принцы. Из-за пренебрежения со стороны императора место, отведенное ему для жизни, было тесным и убогим, уступая в просторе покоям остальных братьев.
Он испокон веков держался особняком и почти не общался с братьями, однако он никак не ожидал, что к нему пожалует третий принц Чжао Юнцзин.
В отличие от одинокого и несчастного Чжао Сисюня, Чжао Юнцзин обладал благородной матерью — благородной наложницей, дедом по материнской линии, служившим министром, а его наставник из Секты Цинсюй и вовсе являлся главным претендентом на пост следующего главы. Чжао Юнцзин родился окруженным почетом, под всеобщим прицелом восхищенных взглядов, так что его давным-давно пожаловали титулом Ван Чжэнву, даровав собственную резиденцию за пределами дворца.
Если уж говорить о том, кого из сыновей император ценил больше всего, так это был именно он. И если бы не старший принц, обладавший преимуществом первородства, который пришел к двору на несколько лет раньше и обзаделся собственной фракцией сторонников, трон наследного принца достался бы ему.
Такой брат и взглядом бы не удостоил Чжао Сисюня, но сегодня он неожиданно снизошел до визита в столь убогий угол. Чжао Сисюнь в очередной раз мысленно поразился тому, сколь мощной и масштабной оказалась волна последствий от того самого императорского сна.
— С чего это третий брат пожаловал к мне? — как бы то ни было, Чжао Сисюнь изобразил крайнюю лесть и поспешил проводить гостя внутрь.
— Подумать только, старший брат заглянул навестить младшего, неужто для этого требуется особая причина? — Чжао Юнцзин держался без всяких церемоний и, шагая вглубь комнат словно полноправный хозяин, бегло окинул взглядом убранство; чем дольше он смотрел, тем сильнее хмурился.
Причина действительно была не нужна. Чжао Сисюнь улыбнулся в ответ и велел принести чай.
Сделав лишь один глоток, Чжао Юнцзин отставил пиалу в сторону, словно не желая пробовать напиток второй раз, и, похлопав Чжао Сисюня по плечу, произнес:
— Раньше брат не обращал внимания, но я и подумать не мог, что ты живешь в такой нищете! Вернувшись, я обязательно замолвлю словечко перед матушкой, чтобы вам сюда прислали хоть что-нибудь приличное.
Строго говоря, убогим это жилье все же не назовешь — скорее, ему просто не хватало роскоши и великолепия. Хотя Чжао Сисюнь не обладал такими финансовыми возможностями, как Чжао Юнцзин, пережив самые трудные времена и отыскав источники дохода, он вовсе не обделял ни себя, ни Чжао Силу в еде и одежде, просто предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания.
http://bllate.org/book/35672/4412850
Готово:
