Именно та тяжелая травля сделала характер ребенка еще более закрытым и молчаливым, превратившись в занозу, навсегда застрявшую у них в сердцах.
Двадцатипятилетний Юнь Чжобо молча стоял в стороне. Будучи ведущим специалистом в своей области, он обладал цепким, глубоким и острым взглядом и от начала до конца внимательно рассматривал человека на больничной койке.
Чем дольше он смотрел, тем сильнее в глубине его души нарастало странное чувство.
Это тело определенно принадлежало его младшему брату Юнь Чжуцзюэ — черты лица, контуры и костная структура остались прежними, но вот выражение в этих глазах было совершенно чуждым. Пустота, растерянность, настороженность — в них таилось то, что не принадлежало Чжуцзюэ.
В этих глазах не было и следа того аутичного, тихого младшего брата из его воспоминаний, который умел только молча рисовать.
Бай Муму, сжимавший в руке зеркало, еще не успел прийти в себя, его сердце тревожно и сбивчиво колотилось, когда он вдруг почувствовал, как тяжелый взгляд приковался к нему, придавив своей тяжестью так, что стало не по себе.
Он резко поднял глаза и столкнулся с глубоким взглядом Юнь Чжобо. В тот же миг у него по спине пробежал холодок, а волосы на голове встали дыбом — ему показалось, что этот взгляд способен пронзить насквозь всё вокруг, видя его насквозь и наизнанку, так что не удастся утаить ни единого секрета. Это было до ужаса страшно.
Он инстинктивно съежился, всем телом напрягся, а накатывающий страх так и норовил впиться в самое сердце.
Тонкие губы Юнь Чжобо приоткрылись, и негромко раздался его голос:
— Братишка, ты знаешь, что такое Умирающий Глаз?
Он шагнул наперед, а в глубине его глаз бушевали накопившиеся за год боль и одержимость, и голос его звучал глухо и тяжело.
— Год назад на месте автокатастрофы, когда я примчался туда, ты лежал в луже крови и смотрел на меня именно так, широко распахнув глаза. Во взгляде была сплошная паника, словно ты говорил мне: «Брат, спаси меня».
С того самого дня в моих глазах, в моих снах, в моем сердце поминутно стоял этот твой взгляд, от которого невозможно избавиться.
В тот момент, когда слова затихли, взгляд Юнь Чжобо слегка потемнел, а кончики пальцев едва заметно дрогнули — это был чисто рефлексивный порыв применить профессиональные методы, чтобы прощупать почву, попытаться ввести в гипноз и распутать этот узел.
— Чжобо! Что ты делаешь?!
Мать Юнь с первого же взгляда поняла, что что-то не так, и поспешно шагнула вперед, загородив его. Испуганная и встревоженная, до смерти боясь, что он напугает только что очнувшегося ребенка, она заговорила сплошным упреком:
— Твой брат только пришел в себя, он еще слаб, не смей устраивать тут самодеятельность!
Отец Юнь тоже нахмурился и тяжело вздохнул, переводя взгляд на человека на кровати, у которого мгновенно покраснели глаза:
— Посмотри на себя, напугал ребенка, он уже плать готов.
Сразу после этих слов слезы, которые давно уже висели на ресницах, каплями застучали по постельному белью.
Бай Муму испугался по-настоящему, до безумия. Его тело дрожало, защитные барьеры в душе рухнули, и он, не в силах сдержаться, всхлипнул и горько заплакал, выронив тихое:
— Хочу брата...
Сказав это, он резко замер, а в голове у него на миг посветлело и тут же помутилось: он мысленно выругался, сообразив, что дело плохо — сейчас вокруг вовсе не его мир, и эти слова ни в коем случае нельзя было произносить вслух.
Взгляд Юнь Чжобо чуть дрогнул, он погасил гипнотическую ауру в глазах и, глядя на дрожащего от плача человека, смягчил тон, шаг за шагом приближаясь и отвечая ему слово за словом:
— Не плачь, не бойся. Я здесь, я и есть твой брат.
Тревога в груди еще не улеглась, глаза горели краснотой, а слезинки, застрявшие на ресницах, сыпались вниз. Бай Муму весь сжался от страха перед тем проницательным взглядом, которым только что одарил его Юнь Чжобо.
В голове внезапно запульсировало: тупая и распирающая боль переплелись вместе, мутя рассудок и вызывая головокружение.
Он инстинктивно поднял руку, прижимая ладонь к вискам, и тихонько, с надрывным плачем в голосе, простонал:
— У меня болит голова... Очень болит...
Как только эти слова сорвались с губ, Мать Юнь тут же помрачнела лицом, перевела взгляд на стоявшего рядом Юнь Чжобо и, переполненная недовольством, повысила голос:
— Ты только на себя посмотри! Я же говорила тебе остановиться, а ты всё лез со своими жутко пугающими речами да еще и пытался применять к родному брату всякие странные штучки!
Человек только пришел в себя, сил нет, душевное равновесие не восстановилось, а теперь из-за тебя его еще и головная боль мучает! Проваливай отсюда немедленно, нечего здесь околачиваться и создавать беспорядок!
Отец Юнь тоже крепко нахмурился, глядя на Юнь Чжобо с явным неодобрением, и тут же попытался сгладить углы, хотя в словах его преобладало осуждение:
— Похоже, работа психологом совсем отбила тебе мозги, целыми днями только и делаешь, что выдумываешь всякую чушь! Ни к месту, ни ко времени, совсем не смотришь на обстановку.
Ладно-ладно, не мельтеши тут в палате и не раздражай ребенка, ступай на улицу и заодно купи чего-нибудь поесть по дороге обратно.
Взгляд Юнь Чжобо слегка замер. Спрятав на дне глаз все попытки докопаться до истины и всю свою серьезность, он посмотрел на человека на кровати с покрасневшими от слез глазами, который зажимал руками раскалывающуюся от боли голову. В сердце шевельнулось чувство вины.
Он сбавил темп речи и ответил:
— Я понял, папа и мама, это я недодумал, повел себя опрометчиво.
Не злитесь и больше не корите меня, я уже ухожу. Можете не сомневаться, я знаю, что делаю, выберу всё тщательно — куплю как раз то, что братишка больше всего любит и что приходится ему по вкусу, всякую ерунду брать не стану.
Мать Юнь тут же перехватила инициативу, до смерти боясь, что он перепутает, и снова со всей серьезностью повторила напутствие, выражаясь предельно четко:
— Запомни! Обязательно бери всё самое легкое! Меньше масла, меньше соли, никакой остроты и жира, чтобы не было слишком сладко или приторно, ничего раздражающего!
Он только что перенес аварию и очнулся, у него травма головы, слуховой аппарат он только-только начал носить, а желудок очень слабый, ему абсолютно противопоказано всё тяжелое и вызывающее жар. Не смей выбирать продукты на свой вкус, ты меня услышал?
— Я всё запомнил, мам.
Юнь Чжобо кивнул в знак согласия, его взгляд снова мягко опустился на Бай Муму, и, подавив скрытые в глубине души бури, он тихо добавил:
— Лежи смирно, отдыхай, не забивай голову всякой чепухой. Закрой глаза и побереги силы, чтобы унять головную боль. Я скоро вернусь и принесу еду по твоему вкусу.
В голове у Бай Муму продолжало шуметь, от боли сводило переносицу, и хотя через слуховой аппарат он отчетливо слышал каждый их диалог туда-сюда, на душе от этого ни капли не становилось спокойнее.
Эта семья только и делала, что шумела, и каждое их слово крутилось вокруг какого-то брата, каждое обращение было наполнено заботой и упреками, адресованными этому незнакомому телу.
Но среди них не было ни одного человека, кого он действительно искал — ни родного отца, ни родного брата.
Он больше не смел ничего говорить, лишь уныло опустил глаза, судорожно втягивая носом воздух и сжимая пальцами простыню. Кончик носа защипало от боли, и он не решался произнести больше ни звука.
Заметив его мучения, отец Юнь сочувственно шагнул вперед, протянул руку и аккуратно пододеяльник подоткнул, ласково уговаривая:
— Потерпи немного, малыш. Мы отправили твоего брата сбегать за легкой едой, чтобы ты мог хоть чуть-чуть перекусить. Когда поешь и отдохнешь, головная боль понемногу отступит. Во всем виноват твой брат, расшалился тут, я с ним потом серьезно потолкую, больше он тебя пугать не станет.
Мать Юнь тоже поспешила подойти, прикоснувшись ладонью к его лбу — в каждом ее движении сквозила материнская нежность.
— Сильно болит? Сокровище мое, не терпи через силу, как только станет больно — сразу говори маме, мы в любой момент позовем врача. Твой брат уже ушел, он больше не будет нарушать твой покой, побудь пока в тишине, ладно?
Выслушав наставления родителей с обеих сторон, Юнь Чжобо решил больше не задерживаться. Бросив еще один долгий взгляд в сторону больничной койки, он отозвался:
— Не переживайте, легкие продукты, разваренную кашу и мягкую выпечку я помню, прямо сейчас иду в магазин, задерживаться не стану.
С этими словами он развернулся, вышел из палаты и затворил за собой дверь, оставив позади всю эту напряженную и давящую атмосферу.
В ту самую секунду, как дверь закрылась, в палате наконец воцарилось относительное спокойствие — слышно было лишь тяжелое дыхание Бай Муму, боровшегося с головной болью, да то, как Мать Юнь продолжала вполголоса бурчать что-то отцу Юнь:
— Подумать только, этот мальчишка стал специалистом и сделался донельзя упрямым! Его взгляд минуту назад был до того жуткий, разве можно было применять такие методы к очнувшемуся Чжуцзюэ?
Мало того что ребенок замкнутый и робкий, так он еще целый год был без сознания, рассудок слабый, а теперь из-за этого у него еще и голова разболелась, до слез довели. Просто сплошная головная боль!
Отец Юнь вздохнул и негромко ответил:
— Он ведь тоже переживает за ребенка, из лучших побуждений старался, просто метод выбрал не тот. Хватит ворчать, лучше подождем еды, пусть ребенок поест и отдохнет, это всяко лучше пустых разговоров.
Развеять мой прах
Вилла семьи Цяо располагалась в глубине полугорий, в окружении тихих, глубоких садов. Сумерки тяжело опускались на резные окна от пола до потолка.
Цяо Гучжэнь лениво полулежал на винтажном кожаном диване, небрежно перебирая пальцами ножку винного бокала, наполненного коллекционным красным вином редкого сорта.
Виноград для него отбирали вручную среди старых лоз Пино Нуар в Бургундии, Франция. Напиток выдерживался три года в дубовых бочках, обретая свой неповторимый букет. Вино носило название Между простынями — это была его давняя личная заначка, вкус которой, раскрывающийся в горле, он любил больше всего.
Вино в бокале расходилось кругами, терпкий, прохладный аромат с легкой горчинкой скользил вниз по горлу, но никак не мог растопить скопившуюся за семь лет тяжелую зимнюю стужу в груди.
Он любил Юнь Чжуцзюэ. Любил целых семь лет.
Брачный контракт связывал их по рукам и ногам уже три года. Все вокруг завидовали Цяо Гучжэню, обладающему огромной властью, за то, что он силой забрал любимого человека к себе, окружая его неисчислимой роскошью и холя с невероятной нежностью.
Но только сам Цяо Гучжэнь знал, насколько пустым, словно заброшенный особняк, был этот трехлетний брак.
Юнь Чжуцзюэ с детских років страдал аутизмом, отличался молчаливым и угрюмым нравом. Все три года после свадьбы он целыми днями замыкался в четырех стенах виллы, ни с кем не общаясь и не выходя в свет. Хотя они жили под одной крышей и изо дня в день находились бок о бок, между ними не было даже самого банального рукопожатия.
Он прекрасно помнил тот единственный случай физического контакта: глубокой ночью, напившись до бесчувствия, он больше не мог сдерживать накопившиеся обиду и горечь. С покрасневшими глазами встав перед Юнь Чжуцзюэ, он с едкой горечью в каждом слове принялся допытываться, неужели за семь лет искренней преданности он так и не смог вызвать у того ни малейшего отклика.
Именно тогда Юнь Чжоцзюэ, всегда такой тихий, терпеливый и никогда не вступавший в споры, впервые поднял на него руку. Тот удар по лицу оказался настолько холодным, что у него заболели кости, и в то же время он разбил вдребезги последние остатки его надежд.
Когда год назад ему на руки попали результаты медицинского осмотра, ситуация ухудшилась еще сильнее: у него обнаружили рак, жить оставалось совсем недолго, дни были сочтены.
Семь лет погони, три года совместной жизни, раз за разом растоптанный пыл и игнорируемая искренность — накопившееся за эти годы отчаяние давно уже выжгло его некогда страстно бьющееся сердце дотла, оставив лишь пепелище, у которого больше не было сил гореть.
Смутно он догадывался, что на самом деле на самом дне души Юнь Чжуцзюэ прятался никому не известный белоголовый мотылек — человек, ставший навязчивой идеей, к которой нельзя было прикасаться и о которой нельзя было спрашивать.
Юнь Чжуцзюэ страстно любил рисовать. Нередко он подолгу, едва ли не целыми днями, запирался в мастерской, выводя на бумаге лишь туманные силуэты.
Но стоило краскам на картине полностью высохнуть, как он собственноручно предал бы ее огню, не оставляя и следа, и Цяо Гучжэнь от начала и до конца так и не узнал, кем же на самом деле был этот недосягаемый идеал.
http://bllate.org/book/35483/4387993
Готово:
