Евнух Сунь едва успел переступить порог, как из его груди вырвался исполненный негодования возглас:
— Фэн-ши! Посмотри на себя, до чего ты дошел! Детским голосом заманивать человека, да еще и в покои Его Величества! Какая несусветная глупость!
Он только-только вернулся и, проведав причину переполоха, до сих пор не мог прийти в себя от испуга.
— Я лишь хотел отблагодарить Его Величество за его милости. Что в этом дурного? — огрызнулся Фэн Гуань.
Сунь онемел от изумления перед подобной дерзостью и легкомыслием. Этот бродяга-уся принимал решения на лету, совершенно не думая о последствиях и ни с кем не советуясь.
А ведь в былые годы вдовствующая императрица Сюэ попыталась подложить в постель государя свою племянницу, подмешав снадобье в питье. Узнав об этом, Император пришел в неописуемый гнев и велел устроить жесточайший обыск во дворце. С тех пор он целых пять лет не ступал на порог покоев вдовствующей императрицы, несмотря на укоры двора и чиновников.
— Коли совершится сие благое дело, тот молодой господин еще спасибо мне скажет! К тому же не похоже, чтобы Императору так уж не понравилось, — весело напевал Фэн Гуань, привалившись к стене снаружи. — Весенняя ночь коротка, а солнце высоко... Авось и обернется счастьем! В долгую темную ночь разве не радоваться правителю? Я пригляделся: тот юноша весьма недурен собой. Облик чист и свеж, как горный ручей, статен да утончен. Великая благодать Его Величеству, поистине великая!
Евнух Сунь холодновато усмехнулся:
— Тогда ты жестоко просчитался. Государь повелел тебе завтра к часу Кролика отправиться в горы, нарубить десять вязанок дров и лично принести к его дверям, дабы ниц вымолить прощение.
Фэн Гуань от неожиданности чуть не поскользнулся и едва не упал.
— Неужто правду молвишь?
— Слова Государя — чистая яшма! С чего бы мне лгать! — Евнух Сунь смерил его презрительным взглядом.
Он только что отправил юношу домой. До этого евнух Сунь увлеченно беседовал в соседнем дворе с окружным тунпанем Лу Сяном и другими. Наставник местной академии и его ученики оказались людьми глубокого ума: говорили просто, без пышных фраз, но каждое слово било точно в цель.
И надо же было случиться, чтобы пришел личный стражник Императора и сообщил: некий молодой господин, сбившись с пути, случайно забрел в дом, где остановился Государь, да в сумерках оступился и повредил ногу. Посему просят кого-нибудь из местных помочь вызволить бедолагу и довести до дома.
Евнух Сунь тогда немало удивился.
Как раз в этот момент из дома выбежал мальчик-ученик и закричал:
— Учитель, учитель! Брат Чжу пропал! Я ходил играть к нему, а в доме никого!
— Вы видели его? — Наставник академии мгновенно поднялся на ноги и тревожно спросил: — Не Чжу ли его фамилия?
Стражник утвердительно кивнул.
Ученый муж, не колеблясь ни мгновения, тут же откланялся, молвив, что пропавший — его близкий друг, и беседа не может продолжаться, ибо ему надлежит вернуть товарища домой.
Евнух Сунь пошел следом. На пути он заметил, с каким нескрываемым волнением глава академии спешил вперед. Прежде этот человек казался невозмутимым... Похоже, сей друг был ему бесконечно дорог.
— Господин Лу, а не ведомо ли вам, что за человек этот его друг?.. — тихо спросил евнух Сунь у шагавшего рядом тунпаня Лу Сяна.
Готовясь к поездке в округ Синьчжоу, они, разумеется, собрали сведения. Слышно было, что попавший в немилость тунпань Лу имел давние родственные связи с предками этого самого главы академии, Чжао Цзи, отчего даже правитель уезда невзлюбил Чжао Цзи и перевел его из богатых земель в бедный уезд Цзянлин.
— Не ведаю, — качнул головой Лу Сян.
Евнух Сунь вздохнул с легким сожалением. За неполный час разговора этот наставник внушил ему глубокое уважение, а потому росло и любопытство к его загадочному другу. О низком происхождении главы академии знали все, но бедность не стала для него преградой — напротив, он упорно стремился вверх, не стыдясь своих корней и держась с безупречным достоинством.
Евнух Сунь, сам будучи из сословия евнухов, слишком хорошо знал, как тяжела такая доля. Пусть перед ним, приближенным Государя, многие лебезили, но за спиной не скупились на презрение. Он и сам порой чувствовал себя ущербным, отчего искренне восхищался благородством ученого.
Тем временем в доме затеплились свечи, заливая комнаты ярким светом. У дверей встали двое дюжих стражников.
«Какая редкость», — подумал евнух Сунь.
Император всегда спал беспокойно. В его ночном покое никогда не гасили огни, иначе ему доводилось проводить всю ночь без сна в гнетущем безмолвии. При этом Государь отличался бережливостью и не терпел излишних трат: перед сном велел зажигать лишь одну-единственную свечу. Ее скупой свет едва теплился до самого рассвета. Если же кто-то из слуг по незнанию зажигал вторую, его немедленно отсылали прочь.
Вдруг дверь отворилась. Из дома вышел глава академии, и, к великому изумлению евнуха Суня, он нес кого-то на спине.
Ночь полностью вступила в свои права, погрузив окрестности во тьму.
Евнух Сунь шагнул вперед, поднимая фонарь:
— Господин Ся, не нужен ли вам светильник? Дорога темна, как бы не оступиться.
— Благодарю вас. Я зряч и в темноте, — тихо отозвался Ся Циянь. — Позвольте попрощаться и не беспокоить более хозяев.
Евнух Сунь молча смотрел, как этот статный муж развернулся и размеренным, твердым шагом ушел в ночную глушь, оставив после себя лишь одинокий силуэт.
За все время евнуху так и не удалось разглядеть лица его спутника — тот не снимал с головы бамбуковую шляпу с вуалью.
«Постой-ка... — пробормотал евнух Сунь. — Эта шляпа с вуалью... Не ту ли мы купили на рынке в Синьчжоу?»
Пока тунпань Лу Сян размышлял, каким овсом кормить завтра лошадь, с ограды соскользнул Фэн Гуань.
— Разумеется! — с лукавой ухмылкой прошептал уся. — Сию шляпу Государь лично прикупил на городском рынке!
— Ты где пропадал, негодник? — приступил к нему евнух Сунь.
Правитель, сойдя с гор, не стал сразу искать главу академии, а снял небольшой дом для отдыха. Они же отправились на встречу по приглашению учеников. Поддавшись на радушие хозяев, даже разделяли с ними трапезу.
Евнух Сунь знал: у Государя имелась давняя привычка — любовь к абсолютной чистоте. Ему требовалось совершать омовение каждый день. В походах, едва завидя реку, он непременно останавливался, дабы смыть дорожную пыль.
Поговаривали даже, будто в юности, когда покойный император отослал его в Северные земли подавлять мятеж, тот среди лютых снегов при отсутствии горячей воды растирался снежным настом.
А этот бродяга, следовавший за ними еще из округа Сучжоу, во время обеда отлучился якобы по нужде — да так и пропал до самой ночи!
— Я ходил вершить благое дело, — задорно ухмыльнулся Фэн Гуань.
Евнух Сунь ахнул от такой дерзости, но не успел ничего вымолвить, как из покоев вырос стражник и передал: Государь призывает евнуха к себе.
— Вот и чудно! Настоящее счастье! Поспешай, министр Сунь, Император, чаю, о многом расспросить желает! — со смехом подтолкнул его Фэн Гуань.
Евнух Сунь лишь недовольно смерил его взглядом за шутливое оглашение «министром». На счастье, они находились в глуши, скажи тот подобное в дворцовых стенах — головой бы не сносить.
— Не уходи никуда, паршивец. Выйду — мы с тобой еще посчитаемся! — проворчал евнух и торопливо прошмыгнул в дом.
***
Тем временем Ся Циянь нес Чжу Яо по темной деревенской улице. Едва они миновали ворота усадьбы, он тихо спросил:
— Брат Чжу, сильно болит?
—... Нет, — отозвался глуховатый голос из-за спины.
Ся Янь на мгновение запнулся, а затем ровно проговорил:
— Вот и ладно.
Он ступал неспешно, надежно удерживая свою ношу. Сельская дорога была неровной, изрытой выбоинами. С неба лился лишь слабый, бледный свет одинокого серпа луны.
Окна окрестных домов давно погасли — деревня погрузилась в сон перед новым трудовым днем.
— Брат Чжу, не следовало мне ходить к ним, — вдруг произнес Ся Янь. Он старался ставить ногу как можно осторожнее, чтобы меньше трясти раненого.
—... Ты ни в чем не виноват, — прозвучал чистый, прохладный, как осенний ветерок, голос.
Ся Янь замкнулся. В груди его без видимой причины поселилось странное чувство утраты. Чуть сгорбившись, он продолжал шагать вперед.
Вдруг перед ними вспыхнул мягкий, ровный свет. Ся Янь в изумлении слегка повернул голову и увидел, как прижавшийся к его спине юноша выпростал из рукава тонкую кисть с маленьким фонариком.
Светильник был изящным, не больше ладони, но разгонял тьму с удивительной четкостью.
— Я искал А-Цзяо... Теперь понимаю, что кто-то просто подделал его голос. Твоей вины тут нет, — неторопливо проговорил Чжу Яо.
Ся Янь на миг замер, а затем с тихим вздохом молвил:
— Брат Чжу, неужто ты со всеми так великодушен и добр?
Чжу Яо растерялся. Он держал в руке крошечный дворецкий фонарик, освещавший их путь, и лишь спустя долгое время ответил:
— Быть может... А может, за этим ничего и нет.
Ся Янь задумался на мгновение:
— Пожалуй, для тебя «ничего» — это тоже проявление доброты.
Чжу Яо замер.
Его взгляд медленно опустился на светильник. Он только что извлек его из своего инвентаря — ту самую «дворцовую лампу», что обещала прибавить две единицы к и казалась настоящим спасительным снадобьем. Кто бы мог подумать, что она окажется самым настоящим фонарем.
Светильник ничем не отличался от тех величественных дворцовых ламп, что ему доводилось видеть раньше: пышный, яркий, точная уменьшенная копия. Только размером с кулак, точь-в-точь украшение на пояс.
Самое удивительное — яркость фонаря регулировалась. Достаточно было повернуть верхушку, чтобы изменить силу света. Сейчас, к примеру, стоял самый яркий режим.
— Брат Чжу, ты и впрямь будто с небес сошел, — со вздохом сорвалось с уст Ся Яня. Он не удержался и бросил еще несколько взглядов на удивительную вещицу.
Такой крошечный, изысканный фонарик... Из какого же материала он сработан? Стенки из тончайшего шелка расписаны мельчайшими, не повторяющимися узорами, да так искусно, будто их упрятали внутрь прозрачного камня, сквозь который все видно до мельчайших подробностей.
— Сей фонарь мне подарили, — тихо отозвался Чжу Яо, читая всплывшее перед глазами полупрозрачное описание. Как выяснилось, прибавка к действовала только при указании конкретного человека и накапливалась крайне медленно.
К тому же инструкция гласила: «Днем держите на солнце, ночью пользуйтесь в удовольствие»
Что ж, работа на солнечных батареях — весьма высокотехнологично для этих мест.
Дорога оказалась короткой, и вскоре показался их маленький двор. Окна дома все еще светились — похоже, их дожидались.
— Брат Чжу, спрячь-ка ты лучше свой фонарь, — вполголоса посоветовал Ся Янь.
Чжу Яо ровно ответил: «Хорошо», — и мысленным усилием отправил светильник обратно в системный инвентарь.
«Поистине чудо», — изумился про себя Ся Янь и добавил:
— Брат Чжу, имея такое сокровище, не показывай его людям без нужды, дабы не навлечь беду.
Чжу Яо едва слышно пробормотал:
— На самом деле от него мало толку... разве что под ноги светить.
Прибавка к здоровью на две единицы... Лучше уж при перерождении бросить кости еще разок. Если, конечно, эта прибавка вообще работает.
Ся Янь не удержался от смешка. Этот гость с небес владел несметными сокровищами, но относился к ним с полнейшим равнодушием — видать, привык жить среди чудес.
— Но в мире смертных за такую вещицу пролились бы реки крови, — со смешком подытожил Ся Янь.
Когда он переступил порог двора, к ним навстречу сразу бросились ученики, слуги и госпожа Фан со своими детьми.
***
В то же время в освещенном зале постоялого двора Император сидел на кушетке. На его суровом лице застыло холодное выражение, пока верный стражник осторожно наносил на его грудь целебное снадобье.
Его Величество обрабатывал раны сам.
Вошедший евнух Сунь аж подскочил от испуга:
— Государь! Неужто... старая рана разболелась? Быть может, завтра же отправимся обратно в столицу? В этой глуши нет достойных лекарей, боль не унять! — Он пал на колени, умоляюще глядя на государя.
Хэлянь Хуэй нахмурился, не роняя ни слова.
Его рубаха была распахнута, обнажая широкую грудь, покрытую множеством шрамов. Один из них, находящийся возле самого сердца, выглядел особенно жутко — немой свидетель смертельной опасности прошлых лет.
Евнух Сунь, много лет служивший при государе, знал: невзирая на могучее телосложение, раны юности не прошли для Императора бесследно. Главной причиной его страданий был именно этот след от стрелы, принятой тринадцатилетним принцем вместо своего венценосного отца.
В те года казалось, будто рана затянулась без следа, но в последние лета при резкой смене погоды глубинная боль становилась невыносимой.
Неудивительно, что Государь изволил лечь почивать столь рано! А они, глупцы, ничего не заметили... Какая непростительная халатность!
Евнух Сунь сгорал от стыда и тревоги, позабыв обо всем на свете, кроме здоровья повелителя.
— Пустяки, — сухо отрезал Хэлянь Хуэй.
И вдруг спросил:
— Ты лично видел этого наставника академии. Каков он?
Евнух Сунь опомнился и со вздохом заговорил:
— Государь, раб ваш узрел в нем мужчину великого таланта! Сие не утаить в глухой деревне. И самое удивительное — он учит всех, не взирая на знатность рода! Представьте, Государь, среди его учеников есть даже крестьянка! Она выращивает шелкопрядов, а ткань на ее станке соткана из нитей собственного шелкопряда. Девка эта прежде грамоты не знала, но когда наставник заступился за нее в суде, она из благодарности стала выхаживать шелкопрядов для другого ученика. Да так успешно! Коконы выходят крупные, нить — чистый шелк! Наставник оценил её усердие и обучил грамоте, дабы она могла описать свой опыт в трудах. И девица не подвела...
Хэлянь Хуэй слушал молча, не выражая никаких эмоций.
Евнух Сунь к этому привык. В дворцовых стенах этот повелитель всегда держался сурово и жестко. При покойном императоре он напоминал гранитный валун, а в бою превращался в отточенный клинок.
Однако, взойдя на престол, он стал сдержаннее. Даже когда чиновники устраивали в зале заседаний яростные перепалки, Государь лишь молча слушал, ни разу не потеряв лица. Даже на упреки вдовствующей императрицы он не отвечал ни словом.
Евнух Сунь торопливо принял у стражника снадобье и сам принялся перевязывать рану.
— Государь, вернемся в столицу! Рану нельзя запускать! — снова воззвал он.
— Фэн Гуаня за вчерашнюю строптивость и подражание детскому голосу надлежит наказать.
—...
Евнух Сунь лишь ошеломленно замер. Выслушав рассказ стражника о произошедшем, он окончательно лишился слов. Наглость этого бродяги превосходила все границы! Соединить две судьбы, благое дело... Беда стучится в двери, а он и ухом не ведет!
Евнух Сунь затрепетал от страха.
Внезапно погруженный в молчание Государь, терпеливо переносивший боль, тихо задал странный вопрос:
— В последние годы среди ученых мужей повелось ли стричь волосы до ушей в знак непреклонной воли?
Евнух Сунь обомлел:
— До ушей? О таком слыхом не слыхивано! Волосы и кожа дарованы родителями, как можно дерзнуть повредить их? Я слышал разве что о беглых слугах: когда хозяева ловили их, то остригали волосы в наказание... Да и то случается крайне редко. Каковой бы ни была вина, подобные действия вызовут лишь насмешки над хозяином за чрезмерную жестокость.
Долгое время в комнате царила полная тишина.
— Передай Фэн Гуаню: пусть завтра к часу Кролика отправляется в горы, нарубит десять вязанок дров и принесет к дверям того юноши, дабы искупить вину.
— Слушаюсь, — низко поклонился евнух Сунь, понимая: для тщеславного уся, чтившего собственное достоинство превыше жизни, подобное наказание окажется горше любой кары.
И поделом!
На следующий день, разузнав подробности, евнух Сунь лишь убедился в своей правоте.
***
Ранним утром Чжао Лин выставил голову за ворота и тут же расхохотался. Перед домом сидел растрепанный, оборванный Фэн Гуань, а вокруг него громоздились вязанки дров, связанные веревками так, будто целая толпа просителей застыла в поклоне.
— Господин Чжао! Не поможешь ли спросить у своего учителя, сменил ли его друг гнев на милость? Коли осталась обида — пусть обрушит ее на меня! Я все сцепя зубы выдержу! — прикрывая лицо рукавом, жалобно возопил Фэн Гуань.
Чжао Лин хохотал до слез:
— Ну и чудак! Просить прощения и при этом прятать лицо — какая глупость! А что до обиды... Сменил ли он гнев, мне неведомо. Учитель с другом ушли ни свет ни заря и до сих пор не вернулись. Опоздал ты, Фэн-линь!
— А-а-а! — ужаснулся Фэн Гуань.
Неужели придется сидеть здесь до самого их возвращения?! Сколько же часов высиживать?! Неужто Император заранее все провидел?!
Уся рассчитывал, что юноша окажется мягкосердечным — ведь тот так легко повелся на детский голос вчера... Вот Фэн Гуань и явился в оборванном виде, дабы вызвать жалость и поскорее выполнить указ!
Кто ж знал, что все пойдет прахом!
Уся Фэн закрыл лицо руками. Позор-то какой... Растрепанный, немытый — стыд и только!
***
Чжу Яо и Ся Янь действительно выехали рано утром. На повозке, запряженной осликом, они направлялись в соседний городок Луоя в компании ученика Фань Ли и слуги Чанпу. Их путь лежал к мастерице, славившейся искусством шелководства.
— Брат Чжу, сильно трясет? — поинтересовался Ся Янь.
Чжу Яо лишь вздохнул. К счастью, ослик плелся неспешно, так что до тошноты дело не доходило.
— Еще полчаса — и приедем. Благо, недалеко. В нашем уезде Нанян удобнее всего передвигаться по воде — и быстрее, и не качает, — улыбнулся Ся Янь.
Слуга Чанпу вставил:
— Только наш господин воды и не боится. А вот мой молодой хозяин уже через пять минут на корабле пластом лежит!
Ся Янь расхохотался:
— Выходит, Юньцзэ лишен сего удовольствия! Оттого-то он каждый раз так спешит, когда возвращается домой!
Фань Ли лишь молча опустил глаза.
Чжу Яо вдруг спросил:
— Ты из-за вчерашнего так расстроился?
Потому и увез его спозаранку, чтобы избежать лишних встреч? Это было неожиданно, хотя нога уже почти не болела.
Впрочем... Чжу Яо вспомнил тот вечер и умолк.
Ся Янь со вздохом проговорил:
— Быть может, брат Чжу... Я знаю, тебе все равно. Надо мной самим часто подшучивают, и я не против. Но когда так бесстыдно обманывают тебя — я искренне гневаюсь!
Чжу Яо тихо ронял слова:
—... Он лишь разбил твои очки, ничего более.
— Быть может, им и суждено было разбиться, — напевно отозвался Ся Янь и, улыбнувшись, добавил: — Брат Чжу, сегодня идет десятый день. Думая об этом, я чувствую грусть... и светлую тоску по былым временам.
Десятый день.
Чжу Яо хранил молчание. Фань Ли тоже притих, размышляя, что же особенного в этом десятом дне.
Ся Янь продолжал:
— На второй день после твоего прихода моя ученица просила сшить для тебя новое платье. Да только дел у нее невпроворот, лично приехать не смогла, прислала весточку: мол, мерки сняты неточно, лучше привезти человека лично. Вот мы и приехали.
Вдали уже замаячили струйки дыма над крышами редких домов.
***
Когда они вернулись, солнце уже клонилось к закату. Вернувшись во двор с новым нарядом, они увидели кучу ребятишек, обступивших порог.
Подойдя ближе, Чжу Яо едва не лишился дара речи.
У дверей на коленях сидел человек в рваных одеждах с растрепанными волосами. А позади него громоздились вязанки дров, связанные веревками в подобие человеческих фигур, застывших в поклоне. Со стороны казалось, будто перед домом застыла целая толпа молящих о пощаде просителей!
— Молодой господин, вы наконец вернулись! Я осознал свою вину, простите меня! Вчера на меня будто затмение нашло! — запричитал уся Фэн Гуань.
Зная непреклонный нрав Государя, Фэн Гуань понимал: если этот юноша не сменит гнев на милость, дороги назад ему нет.
— Я смотрю, ты весьма весело проводишь время, — смерил Чжу Яо взглядом деревянных просителей.
Фэн Гуань плачевно вздохнул:
— Детишки собрались поглазеть, мне уйти некуда, вот и приходится искупать вину как умею! Сжальтесь, господин!
Под конец он тоненьким женским голосом, подобно затворнице из глубокого терема, принялся умолять «мужа» сменить гнев на милость.
Окрестные ребятишки ахнули от восторга и захлопали в ладоши, требуя продолжения.
Чжу Яо даже перестало казаться странным, что его вчера так легко обманули. Вентрология этого человека была безупречной — от настоящего голоса не отличить.
— В таком случае постоишь на коленях еще два часа.
—??!
Фэн Гуань обомлел.
Чжу Яо раздумал:
— Ладно, один час. Пока дети не наиграются — не смей уходить.
Древний час равнялся двум современным. К тому же этот уся сидел не на голых коленях, а на пятках, и вовсе не выглядел страдальцем. Раз уж начал морочить голову детским голосом — пусть детскими забавами и искупает.
С этими словами Чжу Яо спокойным шагом вошел в дом.
Фэн Гуань лишь смотрел, как гости перешагивают через его деревянное «войско» и уходят внутрь, оставляя его в окружении гудящей детворы.
—...
Уся готов был разрыдаться. Он беспомощно взглянул на Чжао Лина, стоявшего у дверей в роскошных шелковых одеждах с веером в руках:
— Господин Чжао, не замолвите ли за меня словцо перед вашим учителем?
— Фэн-линь, ты уж... сам как-нибудь, — сочувственно вздохнул Чжао Лин. Учитель даже не взглянул на виновника — похоже, он разгневался всерьез.
Делать нечего. Фэн Гуань ровно час развлекал ребятишек разноголосыми байками, и лишь затем, еле живой, побрел прочь. На душе у него было скверно.
Сколько лет ловчим был — а попался в сети пичуге.
http://bllate.org/book/34955/5159572
Готово:
