[А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!]
[Обалдеть, до чего же круто! За эту сцену ставлю все пять звёзд!]
[Я ещё в самый первый раз, когда Ин-ин встретил свою жёнушку на руинах, понял, что тот не промах! Чутьё меня не подвело!]
Эта сцена была прорисована на удивление тонко, играя на потрясающих контрастах.
Современные популярные маньхуа обычно грешат излишней сдержанностью: даже если авторы и вводят сильных персонажей, их мощь редко показывают напрямую — чаще лишь намекают через чужие реплики.
Здесь же, на фоне жесткого ограничения духовных сил во Внутреннем мире, хрупкий на вид зелёный росток с лёгкостью скрутил свирепую тварь. Столь явное искажение привычной расстановки сил дарило невероятный всплеск адреналина.
Художник определённо знал, на какие кнопки нажимать, чтобы ублажить читателя.
За окном послышался тихий шорох. Юй Ту порывался обернуться, но вспомнил, какая удушливая стоит жара. Чтобы в комнату просочилось хоть немного ночной прохлады, он оставил створку распахнутой. Птицы почему-то питали к юноше необъяснимую слабость и частенько слетались на его подоконник. Они вели себя смирно: возились, чистили перышки, тихо ворковали, а натешившись, улетали восвояси.
«Должно быть, опять пичуги балуются», — подумал Юй Ту.
До конца главы оставалось ещё страниц десять. Юноша не стал отвлекаться и перевернул лист.
После разворота фокус повествования сместился на Гу Хунъина. Сквозь оконное стекло автомобиля виднелся нескончаемый ливень; потоки воды низвергались с небес, размывая уличные пейзажи в унылые, тусклые пятна.
Саньцин уже буквально взрывался от бесконечных расспросов своего спутника, напоминавшего несносного почемучку. Птица взъерошилась, превратившись в лохматый, наэлектризованный комок перьев.
Но Гу Хунъин, не замечая чужого раздражения, упорно продолжал осаждать беднягу через связь мыслей:
«Саньцин, ты тут?»
«Ты здесь, Саньцин?»
«Саньцин, ну Саньцин! Слышишь меня? Чего молчишь-то?»
«Я же знаю, что ты всё слышишь!»
«Саньцин, Саньцин, Саньцин...»
На мордочке птицы застыло выражение такого глубокого, чисто человеческого отупения и муки, какое редко встретишь даже у людей.
Не дождавшись ответа, Гу Хунъин попытался пощекотать пальцем крошечное крылышко на своей макушке. Саньцин брезгливо вцепился когтями в его шевелюру и отполз в сторону, всем видом демонстрируя глубочайшее презрение.
[Ха-ха-ха, мамочки, я сейчас умру от смеха!]
[Саньцин: «Какое проклятие... Знал бы, ни за что не стал бы учить этого трепача связи мыслей!»]
[Ему теперь ещё несколько часов терпеть болтовню Ин-ина. Какая трагедия!]
[Не знаю, есть ли подвох в дожде, но у Саньцина проблемы начнутся с минуты на минуту~]
Посреди весёлого гомона комментаторов Саньцин окончательно сдался под натиском чужого упрямства. Птица зажмурилась, красное изогнутое перо на её темени мерно завибрировало, и от тельца начали отделяться крошечные белые искорки. Они просачивались сквозь сиденье, сквозь стёкла машины, сквозь плотную стену дождя, растворяясь в невидимом воздухе.
Но по мере того как гасли эти светящиеся крупицы, весёлый и задорный Саньцин внезапно окоченел. Задний план на панели окрасился в пепельно-серые тона, словно гроза перекинулась прямо в душу пернатого.
Гу Хунъин почуял неладное. Он бережно снял птицу с головы и опустил на ладонь. Недавний живой и бойкий комочек мелко дрожал, словно столкнулся с горем, которое не в силах перенести.
Его мысленный голос медленно проступил в плоском облачке:
«Последний феникс Внутреннего мира... ушёл».
Словно вторя этой скорбной вести, ракурс на странице взмыл к небу. Дождь за окном припустил с новой, неистовой силой, будто оплакивая великую утрату вместе со всем сущим.
Камера поднималась всё выше, отдаляясь от одинокой машины. Сквозь ревущие потоки воды проступила размытая зелень, пока объектив резко не нырнул в гущу Акациевого леса.
Свинцовые тучи, бушующий ливень и плотная стена деревьев должны были нагнетать удушливую тоску, но на страницах маньхуа грозовая роща дышала таким глубоким умиротворением, что скрытая в её недрах усадьба казалась таинственным святилищем.
Кадр замер, запечатлев изящный силуэт женщины в белом платье со спины. Тонкий стан, струящиеся по плечам угольно-чёрные волосы и едва обнажённая бледная шея — даже со спины угадывалась редкая красавица.
[Ого! Новый персонаж?]
Читатели с предвкушением перелистнули страницу, и автор без лишних прелюдий обрушил на них леденящий душу образ.
Силуэт незнакомки сливался со спектральным призраком исполинской белой змеи. Полупрозрачное змеиное тело растянулось среди акаций на добрый десяток метров, заставляя хрупкую женскую фигуру казаться ничтожно малой песчинкой. Стало предельно ясно: перед ними не человек, а могущественный демон-змея.
Тварь постучала в ворота скрытой в чаще усадьбы и, услышав негромкое «Войдите», толкнула створку. Призрачный хвост тянулся за ней через резной порог, наводя подсознательный ужас.
Стоило змее переступить порог, как неистовый ливень снаружи мгновенно сменился крошечной изморосью, едва увлажнявшей белый камень мостовой.
[Дождь утих?]
[А это становится интересным!]
Перед гостьей клубился густой туман, скрывая очертания пространства. Сквозь белёсую пелену едва проступали контуры моста, украшенного причудливой резьбой по дереву, но разглядеть детали мешала мгла.
Поколебавшись, змея всё же ступила на деревянные доски. И тут панели окрасились в холодные сине-белые тона: завывала метель, кружились хлопья снега. Обычный шаг на затянутый туманом мост обернулся переходом в скованное вечной мерзлотой карманное измерение.
[Что за чертовщина?]
[Где это она? Выглядит чертовски опасно!]
Снежное безмолвие заполнило всю страницу. Белая пустыня казалась бесконечной. Незнакомка шла вперёд, преодолевая милю за милей, пока наконец не добралась до противоположного края.
Но стоило ей сделать последний шаг, как покрывавший её иней мгновенно растаял, а снежная буря испарилась без следа. Женщина оглянулась назад: никакой ледяной пустоши не было и в помине. Позади высился лишь крошечный мостик.
Всего два-три шага отделяли один берег от другого, но для неё этот путь стал кошмаром, из которого она едва вырвалась живой.
[Мост... такой короткий?]
[Значит, это была иллюзия?]
— Слишком медленно, — раздался негромкий голос над головой распластавшейся на земле гостьи. — Молодое поколение змеиного клана мельчает с каждым годом.
Она подняла глаза. Нарисованный снизу вверх ракурс делал эту сцену невероятно величественной.
В просторном зале были хаотично расставлены старинные деревянные столы и стулья. Позади них высилось исполинское древнее дерево, чья раскидистая крона закрывала собой весь небосвод. Сквозь эту плотную лиственную крышу не могла пробиться ни одна капля дождя.
Под сенью ветвей вальяжно сидел человек. В его руках покоился старинный свиток, страницы которого он неторопливо перелистывал. Художник намеренно размыл черты его лица, смещая акцент на ауру — величественную, словно сошедшую со страниц древних летописей.
[Даже с размытым лицом я вижу, что это моя жёнушка!!!]
[Тайна личности нашего красавчика только глубже становится!]
[Что за книгу он читает? Не историю ли нашей любви? Дайте тоже глянуть!]
Пока читатели заходились в восторге, мужчина с книгой медленно повернул голову. Черты его лица оказались безупречны, взгляд лучился мягкостью, а на губах играла едва заметная полуулыбка, в которой, однако, сквозило холодное, непреклонное величие, исключающее любую фамильярность.
Змея Бай Шуан, ещё пару минут назад казавшаяся грозной и высокомерной, теперь съёжилась перед ним, точно провинившаяся школьница перед строгим директором. Читатели в комментариях разразились дружным хохотом.
Из тех немногих фраз, которыми они обменялись, становилось ясно: этот загадочный господин куда опаснее и могущественнее, чем можно было предположить.
Затем ракурс вновь сменился, возвращаясь к приунывшему Гу Хунъину.
Тот изо всех сил пытался утешить безутешную птицу:
— Рождение и смерть, старость и болезни — это естественный ход вещей. Миры живых и мертвых разделены, этого не изменить.
— Знаю, — уныло отозвался Саньцин, окончательно повесив своё красное изогнутое перо. — Но легче от этого не становится.
Страница погрузилась во тьму, посреди которой внезапно вспыхнул крошечный огонёк.
Это была изящная бронзовая лампа Феникса. Слабое пламя теплилось в самой груди птицы.
Оно продержалось всего несколько мгновений, начало тускнеть, дрогнуло и окончательно угасло. Тонкий слой пыли вновь укутал старинную бронзу.
В темноте чья-то рука потянулась к лампе, но в самый последний момент бессильно опустилась.
Человек долго всматривался в покрытый пылью силуэт бронзовой лампы Феникса, а затем медленно снял очки. Глаза его при этом слегка покраснели.
На этой ноте третья глава маньхуа завершилась.
Юй Ту задумчиво уставился на изображение угасшей бронзовой лампы Феникса. Кажется, эта реликвия, способная укрепить его связь с чайной обителью, играла куда более важную роль, чем он предполагал изначально. Иначе автор не стал бы выносить её в самый финал главы, вырисовывая каждую деталь с такой тщательностью.
Юноша перевёл дух и закрыл планшет. Стоило ему вернуться в реальный мир, как доносившиеся снаружи звуки стали отчётливее. Странный шорох за окном нарастал, и игнорировать его дальше было невозможно.
Решив проверить, что там происходит, Юй Ту без всякой задней мысли повернул голову к окну — и обомлел.
В проёме окна, цепляясь за раму костлявыми руками, висел труп в алом подвенечном наряде жениха! Кожа мертвеца была мертвенно-бледной с синюшным отливом, а сам он уже наполовину пролез внутрь комнаты. Их разделяло от силы полтора метра. Юй Ту в деталях разглядел его лопнувшие, сочащиеся гнилью глазные яблоки и наполовину разложившееся лицо, под кожей которого копошилось нечто мерзкое и червеобразное, заставляя полусгнившую плоть вздуваться уродливыми буграми.
Заметив, что парень обернулся, тварь воспылала ещё большей злобой. Разинув пасть, она издала утробный хрип, её клыки удлинились, а в лицо Юй Ту ударила волна удушливого трупного смрада.
Когда человек сталкивается с первобытным, запредельным ужасом, он не начинает действовать хладнокровно и расчётливо. Мозг просто отключается, превращаясь в чистый белый лист.
Видя, как жуткий гость вот-вот перемахнет через подоконник, Юй Ту наконец очнулся от ступора. Действуя на чистых рефлексах, он скатился с кровати, мертвой хваткой вцепился в стоявшую у изножья табуретку и со всей дури обрушил её на голову мертвеца!
От такого яростного отпора чудовище ощутимо просело вниз, но его костлявые пальцы по-прежнему намертво сжимали оконную раму. Краем глаза Юй Ту заметил на столе заветный флакон с «высококачественной кровью чёрной собаки», которую он недавно заказал в интернет-магазине. Юноша рванулся к столу, на бегу зубами выдрал пробку и, подскочив к твари, ловким движением загнал горлышко бутыли прямо в разинутую пасть мертвеца, заклинив сосуд между острыми клыками!
Запоздалый, леденящий душу страх наконец накрыл его с головой.
— А-а-а-а-а-а-а! Привидение! — истошно завопил Юй Ту, не переставая размахивать табуреткой. — Проваливай! Пошёл вон! Помогите-е-е-е-е!!!
С дикими криками он продолжал колотить по бутылке, формой напоминавшей обычную лампочку, пока та окончательно не ушла глубоко в глотку монстра. Из уголков рта твари потекла густая чёрная жижа, а по комнате, смешиваясь со зловонием распада, пополз едкий химический запах дешёвого суррогата — классический шедевр химической промышленности.
— Сдохни, тварь! А-а-а-а-а! Помогите!!!
Под оглушительный грохот, треск ломающегося дерева и непрекращающиеся вопли Юй Ту нещадно охаживал табуретом и гнилую голову, и синюшные руки, упрямо цеплявшиеся за подоконник.
В этом безумном, беспощадном ритме человек и нежить сошлись в смертельной схватке, которая затянулась до самого рассвета.
http://bllate.org/book/34775/4460430
Готово:
