Готовый перевод Taming the Wild Heart / Укрощение строптивого: Сломанная нежность: Глава 11

Снова зажгли в курильнице благовония, и по комнате поплыл слабый, утонченный аромат чая.

В кабинете находились лишь двое — Чжао Юнцин и Чжао Юй.

Лицо Чжао Юнцина на мгновение исказилось от усталости; он полулежал на спинке кресла, а виски его слегка побаливали.

— Отец, — Чжао Юй налил чашку горячего чая и подал ее Чжао Юнцину. — Выпейте глоточек, согрейтесь.

Стоял десятый месяц, наступили суровые холода с первыми заморозками, и погода стремительно портилась.

Чжао Юй был молод, полон сил и холода почти не замечал — ему казалось, что сейчас как раз хорошо, ни жарко, ни холодно, но он то и дело замечал, как отец покашливает.

— Завтра я позову лекаря Сюя, пусть осмотрит вас. Последнее время вы снова кашляете.

Чжао Юнцин махнул рукой и сделал глоток горячего чая, чтобы смочить горло:

— Да это старые болячки, сколько врачей ни зови, толку не будет.

— Юй-эр, — позвал он.

Чжао Юй тут же отозвался:

— Я здесь, отец.

— Ты слышал? Сегодня на утреннем докладе помощник министра Фу подал жалобу, вызвав легкий гнев Сына Неба. Дело касается ликвидации последствий бедствия в Юйчжоу: местный гарнизон, желая успокоить народное недовольство, самовольно применил суровые наказания и обезглавил нескольких родственников императорской семьи, выставив их головы на показ толпы.

Чжао Юй крепко сжал нефритовую чашу и помрачнел:

— Сын слышал об этом краем уха.

Ликвидация последствий бедствия в Юйчжоу была предложена отцом, да и людей туда отправил он. Даже если те знатные лица, которых казнили, совершили чудовищные преступления, следовало доложить двору и лишь затем выносить окончательное решение.

Раз уж такое случилось, а доложили не сразу, отца неизбежно затронет эта смута.

Голос Чжао Юнцина звучал предельно устало:

— Император учел, что твой отец служит при дворе более двадцати лет и не совершал серьезных промахов, а также имеет огромные заслуги перед государством. Нас понизили в должности до чиновника пятого ранга младшего уровня, лишили жалованья на полгода и приговорили к домашнему аресту сроком на один месяц.

Услышав это, Чжао Юй слегка вздрогнул кончиками пальцев и едва не уронил нефритовую чашу, летевшую к полу.

Он перевел взгляд на Чжао Юнцина.

И внезапно осознал, что отец уже постарел: седины на висках прибавилось, а некогда строгое лицо выглядело изможденным.

Голос его осип:

— Отец...

Чжао Юнцин вздохнул и произнес:

— Сынок, подготовь все дела в поместье. Если возникнут вопросы, которые не сможешь решить сам, приходи к отцу.

— Пройдет месяц, с меня снимут запрет на выход из дома, и твой отец сложит с себя полномочия, уйдет в отставку и вернется в родные края.

Губы Чжао Юй зашевелились, он хотел сказать что-то еще, но, подняв глаза и встретившись с усталым взглядом отца, в конце концов выдавил лишь одно:

— Слушаюсь, отец.

Он уже понял, что дело зашло в тупик, и любые слова теперь были бесполезным спором.

Чжао Юнцин выглядел сломленным; он откинулся на спинку кресла, и голова заболела еще сильнее.

Затем он бросил взгляд на сидевшего рядом с ним с прямой спиной Чжао Юя — благородного и изящного, похожего на нефритовую ветвь в лунном свете, истинного ученого мужа.

Чжао Юнцин промолвил:

— Юй-эр умен, а через три года сдашь императорские экзамены — непременно займешь первое место. Потерпи. Говорят, истинное величие накапливается постепенно; мой сын — это неотесанный нефрит, но стоит ему три года отточить мастерство, и он непременно превзойдет всех.

— Я буду следовать вашим наставлениям, отец.

***

Чжао Юй молча принялся за дела: сначала он распустил часть слуг, а затем тайком распродал несколько лавок и поместий, выручив за них чистые серебряные столовые билеты.

Редкостные сокровища, нефрит, картины и свитки из общественной казны Чжао Юй трогать не решался — среди них были и любимые вещицы отца, и подарки от других людей.

Спросив мнения отца, он отобрал часть ценностей и отправил их в Резиденцию Чэнь, поместье Мо, а также в другие дома, с которыми они поддерживали тесные и дружеские отношения.

Что же касалось личной сокровищницы и фамильных реликвий поместья Чжао, дарованных самим императором, Чжао Юй лично приказал преданным слугам уложить их в сандаловые шкатулки.

Оставалось еще около полумесяца, у него было время разобраться с оставшимися лавками и поместьями.

Не только Чжао Юй метался в хлопотах, но и Чжао Вань всюду следовала за ним, помогая по мере сил.

Чжао Юй разыскал отца. С тех пор как Сын Неба посадил его под домашний арест, Чжао Юй целый день проводил в кабинете, не переступая порога двора.

— Отец, как вы намерены поступить с наложницей Чжоу и Чжао Чи? Неужели они отправятся на юг вместе с нами? — задал вопрос Чжао Юй. Разумеется, он вовсе не желал, чтобы те двое плелись за ними хвостом.

Отец уходит в отставку, они с Юй-нян будут сопровождать его, водрузят табличку покойной матери, захватят слуг — этого более чем достаточно.

В горле у Чжао Юнцина запершило, он слегка покашлял и вяло произнес:

— В конце концов, она всего лишь наложница, значения не имеет.

Спустя долгое время он кое-как собрался с силами и добавил:

— Учитывая, что она столько лет провела со мной и родила мне сына, пусть происхождение у нее и низкое, заслуги у нее есть. Оформим ей официальный статус свободной простолюдинки, дадим немного серебра на первое время, а вещи из ее двора пусть забирает, какие пожелает.

— Сам реши, сколько серебра ей выделить, только не скупись, чтобы потом не говорили, будто в поместье Чжао привыкли считать каждый грош.

Чжао Юй опустил глаза и тихо спросил:

— А что насчет Чжао Чи, отец? Как вы хотите с ним поступить?

Чжао Юнцин взглянул на Чжао Юя и долго молчал.

— Юй-эр, ты — единственный сын твоего отца.

Слова эти прозвучали, и Чжао Юй сразу всё понял.

Без малейших колебаний он произнес низким голосом:

— Если мы вдвоем покинем столицу, а наложница Чжоу останется одна-одинешенька, в этом огромном городе у нее не будет ни опоры, ни защиты — это слишком одиноко. Пожалуй, лучше оставить Чжао Чи при ней.

Наложница Чжоу, должно быть, и сама обрадуется, если родной сын останется под боком, да и в старости будет кому позаботиться о ней и проявить сыновнюю почтительность. Разве это не лучший выход? — Чжао Юй замолчал на мгновение и посмотрел на Чжао Юнцина. — Каково ваше мнение, отец?

Чжао Юнцин отложил в сторону сборник сутр, встретился взглядом с Чжао Юем и кивнул:

— Что ж, устраивай по-своему.

Не успел Чжао Юй переступить порог кабинета, как услышал глухой, надрывный кашель отца и тут же поспешил обратно.

— Отец?

Чжао Юнцин прижимал к рту платок, заходясь кашлем. Заметив, что Чжао Юй вернулся, он подавил першение, убрал платок и махнул рукой, показывая, что все в порядке.

Густые брови Чжао Юя сошлись на переносице:

— Завтра все же позову лекаря Сюя в поместье. Мне кажется, вам в последнее время только хуже.

— Не нужно. Свое состояние я знаю лучше всех, — Чжао Юй помассировал ноющий висок и добавил: — Лучше поскорее покончить со всеми делами, времени осталось мало.

Видя упрямство отца и не желая идти против его воли, Чжао Юй был вынужден отступить.

Перед самым выходом из кабинета до него донесся тихий вздох отца:

— Столичный воздух нынче людям на пользу не идет…

***

Двадцать восьмой день двенадцатой лунной месяца, тридцать дней холодов — самая лютая стужа.

Небо еще не успело посветлеть, вокруг клубился густой туман, и дорогу под ногами удавалось разглядеть лишь при свете фонарей.

В этот день с главных ворот поместья Чжао сняли массивную дощечку с вырезанными на ней иероглифами. Без двух знаков «поместье Чжао» вход сразу показался опустевшим, и прежняя внушительная мощь мгновенно рассеялась.

Нынешнее поместье Чжао выглядело крайне унылым.

Прошлой ночью прошел легкий снежок, укрыв землю тонким белым покрывалом, которое спрятало сломанные ветви, опавшую листву и прочие следы запустения.

Куда ни кинь взгляд — везде расстилалась белизна.

Слуг распустили, оставив лишь несколько самых преданных помощников, а наложницу Чжоу вместе с Чжао Чи переселили в отдельный дом в столице, навсегда оборвав их связи с поместьем Чжао.

Фонари под длинными галереями не зажигали уже три дня, они покрылись тонким слоем пыли, а углы крыльца заросли паутиной.

Казалось, всё вокруг погрузилось в мрачную тишину.

Кто-то распахнул деревянное окно у небольшой кушетки, и в комнату то и дело врывались порывы ледяного ветра, принося с собой морозную свежесть падающего снега.

Озеро прямо напротив окна уже затянулось тонкой коркой льда. Остатки стеблей водных лилий скрылись на самом дне, ничего не было видно, лишь блестела голая ледяная гладь, да даже садовые фонарики вдоль берега погасли, погрузившись во тьму.

В самом центре кушетки Чжао Юй по-прежнему сидел в тех же белых траурных одеждах, накинув на плечи тяжелую, теплую накидку.

Он не сомкнул глаз за всю ночь.

Сколько шел вчерашний снег, столько он и просидел на этой кушетке.

Ничего не делая, просто застыв на месте, глядя через деревянное окно на унылые пейзажи двора, на то, как хлопья снега заносят следы запустения.

Пока всё вокруг не стало ослепительно белым.

Чжао Юй на мгновение потерял ощущение реальности. Он поднял голову и посмотрел на китайский фисташковый ясень со сброшенными листьями, на ветвях которого примостилось несколько желтогрудых воробьев. Они уселись передохнуть и звонко чирикали, совершенно не боясь холода.

— Не видно воробья в ограде, а ястреб сам летит в силки. — Чжао Юй тихо прошептал строчку и вдруг невесело усмехнулся.

Та воробьиная стайка, спасаясь от свирепого ястреба, бросилась прямиком в сети — со всех сторон подстерегали опасности. Удастся ли отцу и им самим уберечься, покинув столицу, и с какими бедствиями придется столкнуться — оставалось загадкой.

Оставалось лишь надеяться, что они не кончат как те глупые воробьи, которые, как ни бейся, все равно обречены на гибель.

Шу Чжу вбежала в покои мелкой рысью и, сбавив шаг, приблизилась к господину.

— Молодой господин, пробил час мао. Старый господин и вторая барышня уже встали, прикажете распоряжаться насчет выезда?

Только тогда Чжао Юй отвел взгляд. С тихим скрипом деревянное окно закрылось, отрезая снаружи бушующий ветер и снег.

От него донесся хрипловатый, приглушенный голос:

— Что ж, отправляемся.

Вид у Чжао Юя был неважный, лицо казалось уставшим, а губы потеряли всякий цвет.

Шу Чжу осмелилась произнести:

— Служанка согреет чаю. Если молодой господин согреется чашкой чая перед выездом, время мы не потеряем.

— Не нужно, — покачал головой Чжао Юй. Он поднял руку и несколько раз помассировал ноющие виски, произнеся с усталостью в голосе: — Поторопи слуг прибрать остатки, нам важнее всего поскорее покинуть столицу.

— Слушаюсь, я сию минуту.

Снег всё падал и падал. Холодно было не только в небе — улицы казались вымершими, двери всех таверн и лавок были наглухо заперты. Куда ни глянь, везде простиралась белизна, ни единой живой души.

Лишь на некоторых трактирах, чайных, постоялых дворах и над воротами знатных домов алели красные фонари, внося теплую нотку в заснеженный пейзаж.

Перед парадным входом в поместье Чжао выстроились шесть повозок.

Чжао Юнцин и Чжао Юй ехали в одной повозке, Чжао Вань — в другой, вместе с двумя своими служанками. Еще одна повозка была выделена для личных слуг, а в трех оставшихся громоздились редкостные сокровища, дорогие шелка и наряды.

Правили повозками наемные охранники.

Шел уже третий стражник часа мао, а повозки все еще стояли у парадного входа поместья Чжао, не трогаясь с места.

Накинув меховую накидку, Чжао Юй ступил на подножку и слез с повозки. Не успел он сделать и нескольких шагов, как заметил спешащих к ним людей, вышедших проводить их в путь.

Он намеренно выбрал час мао в надежде ускользнуть тихо, пока из-за холода никто еще не поднялся.

Но вспомнив о верных друзьях в столице и о тех домах, с которыми отец поддерживал близкие отношения, он всё же разослал письма с извещением.

После этого отъезда из столицы неизвестно, когда доведется увидеться вновь: в лучшем случае через три года, а если стрясется беда — пожалуй, свидания уже не видать.

http://bllate.org/book/33621/4133041