Готовый перевод Rootless Strategy / Бескорневой путь: Искусство выживания: Глава 10

Помощник министра Ли нахмурился и молчал.

Судебный лекарь украдкой взглянул на него, тоже последовал его примеру и, оставшись стоять в стороне, не смел издать ни звука.

Вскоре Ли Янь наконец тяжело вздохнул, махнул рукой и с досадой велел судебному лекарю удалиться. Лицо его по-прежнему оставалось мрачным. Прошагав три шага, он вдруг остановился и окликнул лекаря:

— Судебный лекарь Лань, кроличью голову, что оставил покойный, не забудь сохранить, смотри не потеряй!

Судебный лекарь повернулся и торопливо поклонился в знак согласия.

Ли Янь кивнул и направился в зал для судебных разбирательств, покачивая головой на ходу.

Перед смертью колдун оставил кровью иероглифы, да только успел вывести лишь ключ болезни, как Янь-ван безжалостно прибрал его к рукам, и зацепка в этом деле вновь оборвалась на самом туманном месте.

При этой мысли Ли Янь в сердцах топнул ногой, и тут прямо перед ним раздалось несколько кошачьих мяуканий. Опустив взгляд, он увидел, что к нему приблизился его собственный толстый кот по кличке Иньцзы. Шерсть у Иньцзы была угольно-черной и лощеной, а на спине красовались два белоснежных пятна в форме цветков сливы разного размера, за что он и получил свое имя.

Ли Янь наклонился и протянул руку, желая погладить Иньцзы по лбу, но тот не захотел опускать голову, а, уставившись на него расширенными глазами и задрав мордочку, принялся отчаянно мяучать.

Ли Янь почувствовал, что во взгляде Иньцзы таится нечто крайне странное, и сделал шаг, следуя за ним.

Неподалеку за углом галереи лежала без движения бродячая кошка: ее живот вздымался, а из пасти доносилось невнятное скуление, словно она была при смерти.

Он поспешно обошел ведшего за собой Иньцзы и прямиком направился к бродячей кошке, чтобы разглядеть ее получше. Глаза кошки были прищурены в узкие щелочки, в угольниках рта запеклись следы крови, но дыхание еще теплилось. Сердечко Ли Яня сжалось, и он громко позвал:

— Эй там, позовите судебного лекаря Ланя!

Не прошло и мгновения, как судебный лекарь примчался на зов.

— Погляди-ка, что с этой кошкой? Не от того ли она яда пострадала?

Судебный лекарь торопливо опустился на корточки, приподнял веки больной кошки, а затем, обмакнув серебряную иглу в кровь, принюхался и оценил ее цвет. Только после этого он поднялся и осторожно доложил:

— Симптоматика в целом схожая, только эта кошка отравилась не так сильно, и если начать лечение сейчас, угрозы для жизни быть не должно.

Ли Янь взмахнул рукавом:

— Ты мне сперва ответь, тот же это яд, что был у колдуна, или нет?

— Похоже на то, разве что с небольшими отличиями.

Хмурый прежде взгляд Ли Яня постепенно прояснился. Он велел другим стражникам отнести больную кошку, чтобы изгнать из нее яд, а сам повернулся к судебному лекарю:

— Если эти два яда сталкиваются, когда лучшее время упущено, верно ли, что чем больше проходит времени, тем слабее становится их токсичность?

— По логике вещей, так и есть.

Ли Янь кивнул, вспомнив, как допрашивал тюремщика. Тюремщик рассказывал, что колдун отличался добрым нравом: перед едой он всегда делил трапезу пополам и сначала через решетку подкармливал бродячих кошек на улице, и только после этого ел сам.

Ли Янь холодно усмехнулся: стал бы колдун, убивавший кроликов ради их мозгов, перед лицом смертельной опасности из доброты кормить кошек? Да он просто боялся умереть! Опасаясь, что его попытаются отравить, он сначала скармливал еду бродячим кошкам, и лишь убедившись, что отравы нет, осмеливался притронуться к пище сам.

Только вот как ни изощрялся он в расчетах, его все равно отравили, и он принял насильственную смерть.

А эта бродячая кошка перед ними — должно быть, та самая, что вчера съела половину маньтоу.

В маньтоу содержался лишь один компонент яда, и по идее он не должен был вызвать отравление.

Разве что она шныряла по всему ведомству и в конце концов тоже столкнулась со второй составляющей яда.

Тогда этот яд должен находиться…

Ли Янь опустил голову и принялся внимательно выискивать следы в виде окровавленных сливовых лапок. Капли крови тянулись непрерывной цепочкой, ведя прямо к переднему залу для судебных разбирательств:

— Значит, вторая часть яда и впрямь была в переднем зале!

— Хочешь сказать, кто-то подмешал второй яд в лампадное масло? Масло горело, и яд вместе с ним впитывался в тела.

Младший министр Жуань, с трудом добравшийся из поместья маркиза обратно в Великий судебный приказ, встал на цыпочки и с трепетом глядел на колеблющиеся языки пламени на колоннах для светильников.

— Именно! Кошачья кровь пропала аккурат под этой бронзовой колонной со светильником, и тогда меня озарило: я приказал проверить масло, и все сошлось точка в точка — это та самая вторая составляющая, чахнущая на закате! Помощник министра Ли запахнул воротник халата и принял величественный и грозный вид настоящего чиновника, в то время как стоявший рядом молодой господин Бао выглядел совершенно размякшим, словно у него не держались ноги.

— Младший министр Жуань, что с тобой? Неужели потрясение сказалось?

Молодой господин Бао опустил глаза и прижался ладонью к горлу:

— В масле яд, значит, я ведь тоже отравился? А вдруг яд начнет действовать? И как это выглядит — сильно безобразно?

— Масло давно заменили! К тому же ты вдохнул лишь одну часть, так что тебе вообще ничего не грозит. И даже если б яд подействовал — вон, простая бродячая кошка и та не околела, с тобой-то точно ничего смертельного не случится, самое большее — рот перекосит, глаза разъедутся, а лицо покроется струпьями! — Ли Янь скривил губы.

— Ну да, ну да! Добрым людям всегда воздается. Смотри-ка! У твоего Иньцзы появилась новая пассия! Какой же этот кот понимающий, решил отплатить за добро собственной персоной! — с глубоким чувством произнес молодой господин Бао, указывая на двух греющихся на солнышке кошек на балке напротив, но тут же получил легкий шлепок по затылку от Ли Яня.

— Какая тебе к черту персона, они оба котовники!

Молодой господин Бао то ли с улыбкой, то ли без нее пару раз сухо кашлянул и вернулся к своему столу.

— Жуань Баоюй, дело об этом колдуне теперь закрыто?

— А кто ж его знает, кто подмешал яд в лампадное масло? Можно ли это выяснить? — молодой господин Бао подпер подбородок рукой.

Ли Янь покачал головой:

— Масло купили еще перед прошлогодним Праздником фонарей, оно хранилось в небольшом складе, и особо за ним никто не следил. Подменить его проще простого.

— Нити оборвались, так что закрывай дело! — согласился молодой господин Бао и, взяв кисть, вывел на своем листе бумаги огромный иероглиф болезни.

Дело было закрыто, но хлопоты на этом не кончились.

Вдоволь погуляв и потешив свое легкомысленное сердце, Жуань Баоюй теперь должен был начать ублажать сына, чтобы вернуть ему хорошее настроение!

— Сынок, отец тут только что обнаружил, что одна из наших куриц снесла яйцо! Теперь у нас каждый день будут яйца на завтрак! — с воодушевлением вбежал в комнату Жуань Баоюй, держа в руке курицу.

— Я собираюсь в академию, — понуро и глухим голосом ответил Жуань Нун.

— Тогда я провожу тебя! Заодно навещу твоего учителя, — молодой господин Бао согнулся в поясе, заглядывая сыну в глаза на одном уровне.

Жуань Нун замялся, понизил голос и опасливо спросил:

— Папа, ты уверен? У моего учителя очень страшная внешность!

Молодий господин Бао попал впросак и отступил на три шага назад:

— И впрямь очень страшная?

— Угу, страшная-престрашная!

— Тогда… пожалуй, я не стану тебя провожать. В ведомстве дел по горло, — поморщившись, молодой господин Бао посмотрел на небо.

— Ну ладно! Только перед тем как вернешь эту курицу в курятник, не забудь сделать метку, а то вдруг ты опять с голодухи ее пришибешь, — выходя за порог, Жуань Нун всё же обернулся с последним наставлением.

Молодой господин Бао закивал головой, как толкующий зерно пест:

— Ага-ага, прямо сейчас и сделаю метку! Отец и сын — верное дело, между ними и дня обиды не пролежит!

Какую бы метку придумать?

Когда Жуань Нун ушел, молодой господин Бао нахмурился.

Покрасить курицу!

В какой цвет?

И спрашивать нечего — конечно же, в этот самый лучший во всем поднебесном мире пурпурный цвет.

Решившись, молодой господин Бао с довольным видом выкрасил куриную голову в фиолетовый цвет, со всех сторон — спереди, сзади, слева и справа — полюбовался своим творением, открыл бамбуковую дверцу курятника и уже собирался водворить птицу на место, как вдруг почувствовал резкую боль в спине.

Эта боль полоснула, точно острие иглы, и оттого все его тело вмиг оцепенело, холодный пот градом прокатился по коже, а руки бессильно разжались. Курица выскользнула из ладоней и, отчаянно хлопая крыльями, с кудахтаньем взлетела прямо на крышу…

Курица улетела, яйца разбились, а состояние младшего министра Жуаня стремительно покатилось по наклонной.

Боль в спине не терзала беспрерывно, но стала тянущей и глухой, словно прощупывая его сердце и легкие и царапая их снова и снова, отчего каждый дюйм его тела ныл в темноте.

Проворочавшись без сна всю ночь, он менял мокрые от холодного пота постели одну за другой, но едва забрезжило утро, все равно поднялся и облачился в чиновничьи одежды, чтобы идти в Великий судебный приказ.

Бо Цзинь обмолвился, что собирается заняться расследованием дела о серебряном руднике Юнчан, а значит, со дня на день должен заглянуть в ведомство за архивами.

Помешательство на красоте — это духовная сила, что с легкостью превосходит любые границы.

Подгоняемый этой мощной силой, молодой господин Бао с трудом доплелся до Великого судебного приказа, уткнулся носом в стол и, зажав в руке кисть, кое-как водил ею по бумаге, не сводя при этом глаз с входной двери.

Пристроившийся рядом помощник министра Ли заглянул через его плечо:

— Ты что опять выводишь? Новый список столичных красавиц?

Молодой господин Бао презрительно скривил губы и повернул исписанный лист к нему.

— Болезнь.

— Боль.

— Лихорадка.

— Струпья.

За полдня он вывел всего четыре иероглифа, но с него снова сошел пот в три ручья, превратив бумагу в расползшуюся кашицу.

Ли Янь удивился:

— Ты же сам велел мне закрыть дело, так чего ты теперь выписываешь тут ключи болезней?

Жуань Баоюй замычал:

— Дело закрыто лишь временно. У меня есть и другие дела.

— Какие еще дела?

— Сопровождать маркиза к Серебряному руднику Юнчан. Горы высоки, воды далеки, путь будет веселым.

Раз уж у него даже в речах появилась рифма, это явно означало, что его крыша съехала основательно.

Глаза Ли Яня тотчас полезли на лоб: сначала он осведомился, с какой стати маркизу понадобилось ехать в Юнчан, но тут же сообразил:

— Почему это дело надо закрывать только потому, что у тебя появились дела? Разве я не человек, разве я не могу вести расследование?

Молодой господин Бао, припав грудью к краю стола, лениво бросил на него взгляд, в котором отчетливо читалось: я презираю тебя, и презираю уже много лет.

Впрочем, вслух он выразился куда мягче:

— Когда я вел допрос, в ламповое масло подбросили яд, а это значит, что в приказ проник предатель, причем кто-то очень близкий к нам обоим. Давай пока закроем дело, чтобы усыпить его бдительность. Пока меня не будет, ты как раз сможешь понаблюдать за всеми.

С этими словами он снова взял кисть и принялся писать.

Ключ болезни, сбоку ухо, спешка — получился иероглиф пагубной страсти.

Он выводил его долго, и Ли Янь, наконец, не выдержал:

— Почему у тебя так дрожат руки?

Молодой господин Бао резко поднял голову, чувствуя, как перед глазами все заволокло белесой пеленой. Не успел он ничего ответить, как снаружи раздался громкий голос:

— Маркиз прибыл!

Эти три слова заставили его подняться, но устоять на ногах он не смог. Его качнуло вперед, он рухнул лицом вниз и в одно мгновение разбил голову до крови.

Когда вошел Бо Цзинь, Жуань Баоюй уже лежал на полу, потеряв рассудок и непрерывно царапая пальцами землю до тех пор, пока ногти не обагрились кровью, а кожа не превратилась в месиво.

Ли Янь перепугался не на шутку, с его лица градом катился пот:

— Неужели это чахнущие на закате? Этот яд…

Стоявший рядом Бо Цзинь ничего не ответил. Он опустился на корточки и вгляделся в глаза Жуань Баоюя.

Зрачки того, прежде угольно-черные, теперь отливали легким, едва заметным тускло-фиолетовым оттенком.

Бо Цзинь вздохнул, с минуту помедлил, сидя на корточках, а затем единым движением подхватил Жуань Баоюя и взвалил его себе на плечо.

Маркиз в парчовых одеждах издавна предпочитал коней паланкинам, и потому Жуань Баоюй скакал вместе с ним на том самом чалом коне, прильнув к его плечу и покачиваясь в такт шагам. Так, полубессознательном состоянии, они добрались до поместья маркиза и вошли во внутренние покои.

Счастье обрушилось на него столь внезапно, что потерявший рассудок молодой господин Бао лишился его окончательно, даже разучившись ворочать глазными яблоками.

Бо Цзинь по-прежнему хранил молчание. Пройдя во внутреннюю комнату, он отыскал кусок прочной веревки и, не говоря ни слова, накрепко привязал его к столбу кровати.

Жуань Баоюй исходил градом холодного пота, находясь на грани полного истощения, однако у него еще хватало сил криво усмехнуться:

— Маркиз… ты… неужто решил предаться забавам? Я… я… раньше такого не пробовал, так что маркизу придется проявить снисхождение.

Бо Цзинь сохранял каменное выражение лица. Закончив с веревками, он уселся за стол, налил чашку холодного цветочного чая и принялся молча и неспешно смаковать его, даже не взглянув в сторону Жуань Баоюя.

Жуань Баоюя охватило смутное беспокойство. Стоило сознанию слегка помутиться, как боль в спине вернулась, накатывая волнами и проникая в каждую пору его тела.

У него возникло странное ощущение, будто внутри него поселился зверь, который рычал и до безумия жаждал чего-то неведомого.

Холодный пот снова заструился ручьями, томясь от этой жажды, дыхание становилось все тяжелее, а сердце колотилось, словно боевой барабан, пока он наконец не выдержал:

— Маркиз… я… мне… нужно.

— Чего тебе нужно? — раздался голос Бо Цзиня из-за стола. Тот сидел полуприкрыв глаза, и профиль его казался безупречным.

— Я… мне нужно, — запинаясь, выдавил Жуань Баоюй. — Мне… мне нужен тот чай, что пил маркиз.

Бо Цзинь холодно усмехнулся, протянул руку, выдвинул ящик стола и достал оттуда фиолетовую свечу.

В тот момент, когда кремний высек искру и зажег огонь, Жуань Баоюй словно прозрел. Тот яростно ревущий зверь вырвался из глубин его души и вместе с ним жадно впитал первый аромат фиолетовой свечи.

Вот чего он жаждал! Эта непонятная, грызущая сердце тоска на самом деле была жаждой этого благовония.

— Тебе нужен вовсе не я и тем более не эта чашка чая, которую я пил, — с тихим вздохом произнес сидевший неподалеку Бо Цзинь, накрывая ладонью пламя свечи. — Тебе нужно оно. Это лекарство, примешанное к фиолетовому воску, у него очень красивое имя — су Жань.

Су Жань.

Какое прекрасное имя.

Он вспомнил, как тогда, когда Бо Цзинь был ранен Шэнь Луо и лечился во дворце почти целый месяц, кто-то начал приносить такие свечи, зажигая по одной у его изголовья каждый вечер, и в воздух поднимались струйки фиолетового дыма.

С фиолетовыми свечами боль казалась уже не такой невыносимой, а имя Шэнь Луо перестало вонзаться в сердце словно кинжал.

— Ты должен быть благодарен ему за то, что помогло тебе пережить трудные времена.

Два месяца спустя сам император навестил его и, точно так же прикрывая ладонью пламя свечи, произнес слова, которые он не забудет до конца своих дней.

Он сказал: фиолетовый цвет в этих свечах — лекарство, вызывающий привыкание галлюциногенный яд по имени су Жань. Поздравляю тебя, мой дорогой племянник, с сегодняшнего дня ты больше не знаешь свободы.

Стоит лишь попасться в его сети, и до конца жизни ты лишен свободы. Вспомнив это, Бо Цзинь бросил фразу, сжал ладонь в кулак, и со щелчком пламя свечи погасло.

Фиолетовой дымок рассеялся в тот же миг. Жуань Баоюй вздрогнул, ощутив себя так, будто у него живо вырвали сердце, и испустил безумный вопль.

— Я навещу тебя через два дня.

Бросив эти слова низким голосом, Бо Цзинь шагнул за порог и, не колеблясь ни секунды, задвинул тяжелый засов.

Спустя два дня былое сияние молодого господина Бао померкло без следа. Он безвольно повис на столба кровати, приоткрыв рот, и в нем едва теплилась жизнь.

Когда Бо Цзинь вошел, тот не заметил этого вовсе. Он не почувствовал и того, как Бо Цзинь снял с него одежды, и даже когда тот погрузил его в бадью с водой и принялся поить из рта в рот чайным отваром, он очнулся лишь тогда, и очнулся полностью.

Стоило разуму вернуться к нему, как молодой господин Бао тут же вспомнил о своем пристрастии к красоте: закрыв глаза, он продолжил притворяться бесчувственным, делая вид, будто не в силах проглотить лекарство, и безвольно повис на руках у Бо Цзиня.

Бо Цзинь продолжил поить его изо рта в рот, но возиться с мытьем у него не было никакого терпения: он просто пару раз окунул его вверх-вниз в бадью, точно кусок свиной рульки в кипяток, а затем единым движением вытащил и швырнул мокрого на кровать.

Молодой господин Бао вовсе не возражал против такого обращения, как не возражал и против того, что Бо Цзинь перевернул его на живот и уставился на его обнаженную спину.

Перед лицом столь божественно прекрасного маркиза все эти рассуждения о целомудрии и верности — сущая ерунда!

Сам же Бо Цзинь, казалось, вовсе не замечал его притворства. Не спеша поднявшись, он взял мягкую кисть для каллиграфии и небольшое блюдце и принялся с расстановкой замешивать в нем какое-то масло прямо у изголовья.

Масло было теплым, в него добавили порошок лекарства цвета светлого чая, и после нескольких движений все смешалось воедино.

Тогда Бо Цзинь обмакнул кисть в блюдце, набрал побольше жидкости, а затем отвел кончик кисти вертикально и опустил его на спину Жуань Баоюя.

Он выводил иероглифы. Мягкая и упругая кисть, ведя за собой теплое масло, самым бесстыдным образом скользила по пояснице Жуань Баоюя, выписывая знак за знаком.

Хо-

чешь

ли.

Жуань Баоюй вздрогнул, поняв, что его игра напускного бесчувствия провалилась, поэтому с трудом приподнял голову и через силу криво усмехнулся.

Эту усмешку Бо Цзинь истолковал как согласие.

Кисть снова нырнула в блюдце, набрав еще масла, но на этот раз цель была четкой: она устремилась прямо к его ягодицам, сделала три круга вокруг заветного места, а затем распушившийся кончик кисти проник вовнутрь.

Боль отсутствовала напрочь — лишь приятное тепло и зуд, рождающие невыразимо сладостное томление.

Жуань Баоюй закинул голову назад и не удержался от стона.

Однако в самый разгар дела Бо Цзинь внезапно остановился, взял маленькое блюдце и удалился, чтобы добавить еще теплого масла.

Возвращаясь, он негромко пояснил:

— На сей раз здесь обычное розовое масло, а в то, что я прислал тебе раньше, подмешали кое-что еще. Довольно сильное средство.

Жуань Баоюй издал короткий возглас, мгновенно ощутив, как волна жара поднимается снизу вверх и с грохотом ударяет в сердце.

Действие лекарства и впрямь оказалось мощным: он почувствовал себя опустошенным, а там, внизу, зияла раскаленная, бездонная пустота, невыносимо жаждущая того, чтобы ее заполнили.

Холодный пот снова проступил на теле, он промок насквозь и, сам того не замечая, тяжело дышал, испуская, подобно зверю, страстные звуки.

А Бо Цзинь в этот момент поднялся, отыскал фиолетовую свечу, зажег ее и поставил у изголовья кровати, прямо перед его глазами.

Жуань Баоюй судорожно втянул воздух, и по его сердцу пробежала волна безумной дрожи.

Прошло уже два дня, и он успел уверить себя, что жажда улеглась.

Но он заблуждался: стоило фиолетовому дыму подняться вновь, как он понял — жаждущий зверь никуда не делся из глубин его души и по-прежнему не желает отступать ни на шаг.

Какое же это упоительное блаженство…

Где-то в глубине души зазвучал тихий голос, отдаваясь эхом в самой его душе.

Вот это и называется душевной зависимостью.

Если бы не непредвиденные обстоятельства, он бы наверняка всем существом, в полном экстазе вкушал это сладкое наваждение.

Но обстоятельства были.

Прямо под ним по-прежнему бушевал огонь, палящий с такой силой, что казалось, будто он уже обращается в пепел.

Капли горячего пота одна за другой катились вниз, опадая на постель.

В этот момент он уже не мог разобрать, какое именно желание терзает его сильнее.

А сидевший на краю кровати Бо Цзинь меж тем снова взял ту самую кисть, набрал в нее теплого, источающего страсть масла и вновь принялся выводить иероглифы.

Горизонтальная черта полоснула по ягодице.

Откидная влево коснулась…

Откидная вправо была уже близко, но лишь слегка задела заветное место на расстоянии полудюйма, безжалостно скользнув мимо.

Оставалось еще две точки.

Жуань Баоюй почувствовал, как тот выводит иероглиф гибели, точнее, самую его сердцевину.

Вот так цинично и безжалостно начертал иероглиф уничтожения.

— Задуй фиолетовую свечу. Задуй ее собственной сенью, и тогда я дам тебе то, чего ты так жаждешь, — донесся до него глухой, хриплый голос Бо Цзиня. — Ты должен понимать: су Жань прекрасна, но… это далеко не самое упоительное наслаждение в мире.

http://bllate.org/book/33089/4060232