Башня Чжицзи вновь обратилась в повозку, и механические кони мерно застучали копытами, выезжая из главных ворот даосской секты Тайфу.
Лянь Сюэхэ не стал спускаться на подъёмнике, а вместо этого неторопливо пошёл по каменным ступеням, проверяя в деле обновлённое оружие.
Накануне перед сном Инь Цай ещё раз наложил мазь на его лодыжку, и к утру ломота прошла, да и синяк почти сошёл на нет. Лянь Сюэхэ чувствовал себя узником, выпущенным на свободу, и горел желанием спуститься с горы на своих двоих.
Отсчитав сотню ступеней, он замер на месте, слегка нахмурившись.
Едва взглянув на этот скисший, дохлый вид, Инь Цай сразу всё понял и с притворным неведением поинтересовался:
— Хозяин, отчего не идёте дальше?
Лянь Сюэхэ подумал: "Как же утомительно".
Законы мира совершенствования поражали воображение: хоть это тело и оставалось неподвижным долгое время, мышцы на ногах ни капли не атрофировались, и стоило попробовать пойти, как подвижность полностью восстановилась.
Вот только въевшаяся в нутро лень пустила глубокие корни. Стоило первому запалу угаснуть, как Лянь Сюэхэ навалилась дикая усталость.
Поправив широкий рукав, он бросил:
— Пустяки. Пошли.
— Угу, — Инь Цай заложил руки за спину, пошёл рядом вразвалочку и с улыбкой протянул: — Хозяину наконец-то выпала возможность нормально ходить, сегодня непременно стоит насладиться этим сполна. Погляжу я, сколько отсюда до ворот секты осталось… пять, шесть, семь…
Лянь Сюэхэ уставился на бесконечную вереницу ступеней:
— Семьсот?
Инь Цай:
— Ой, семь тысяч.
Лянь Сюэхэ:
— …
Инь Цай нарочно придвинулся ближе, любуясь его лицом, и усмехнулся:
— Хозяин ведь наверняка сможет спуститься на одном дыхании, даже не запыхавшись, верно?
Лянь Сюэхэ покосился на него и поманил пальцем.
Инь Цай подошёл вплотную.
Лянь Сюэхэ вскинул подбородок и с надменным прищуром процедил:
— Повернись ко мне спиной и присядь.
Заметив этот жест, словно тот собирался отвесить унизительного пинка, Инь Цай глянул под ноги на крутую лестницу. Если с неё полететь, то до самого подножия не остановишься — всё тело на куски переломает.
Дошутился, по привычке вывел человека из себя.
Просчитался.
Инь Цай умел быть гибким и как раз собирался сдать назад и повиниться.
Лянь Сюэхэ отрезал:
— Приказ.
Инь Цаю оставалось лишь подчиниться. Спустившись на ступеньку ниже, он опустился на корточки, беззащитно подставив Лянь Сюэхэ широкую спину.
Он ожидал, что тот безжалостно столкнёт его пинком вниз, однако жгучей боли так и не дождался — напротив, тёплое тело, словно опавший лепесток лотоса, легко опустилось на его широкую спину.
Инь Цай замер.
Одеяние Лянь Сюэхэ нежно-бирюзового и бледно-розового оттенков пропиталось лотосовыми благовониями; чистый травянистый аромат тонкими струйками струился вокруг, отдавая сладковатой свежестью.
Спина Инь Цая онемела; он ошеломлённо скосил глаза.
Лянь Сюэхэ лениво положил руки ему на плечи, во взгляде всё ещё сквозило высокомерное недовольство:
— Неси крепче, шагай ровно. Если хоть раз оступлюсь или ударюсь — спрошу с тебя по полной.
Инь Цай:
— …
Хоть сегодня воды на него не попадало, в щеке и груди Инь Цая отчего-то заныло то самое чувство разрывающей плоть поросли, словно вчера, когда он пустил ростки и расцвёл. Жар летнего палящего солнца безостановочно ввинчивался в его тело.
Инь Цай тихо перевёл дух и медленно выпрямился:
— Слушаюсь.
Лянь Сюэхэ весил не больше цветочного лепестка. Не будь этого сладковатого благоухания, неотступно щекотавшего ноздри, Инь Цай едва ли ощутил бы за спиной присутствие человека.
Сделав несколько шагов и почувствовав, что Лянь Сюэхэ сползает, он закинул руки назад и перехватил его под ноги.
Деревянные пальцы обладали тонким осязанием: сквозь тонкую ткань одеяния они ощутили податливую плоть, слегка прогнувшуюся под сильным нажатием — горячую и мягкую.
Лянь Сюэхэ безвольно прильнул к его спине и продолжал раздавать указания:
— Когда до подножия останется сотня ступеней… м-м, пятьдесят ступеней, тогда и спустишь меня.
Инь Цай промолчал.
Из этого положения Лянь Сюэхэ как раз мог придушить его за шею:
— Ты слышишь меня?
Инь Цай:
— Слышу.
Лянь Сюэхэ остался доволен его понятливостью.
Поначалу ему не нравилась говорящая и свободно двигающаяся марионетка: общаясь с ней, он невольно принимал её за настоящего человека. В последнее время он, должно быть, слишком часто терял лицо перед ней, так что бросил соблюдать приличия перед фармацевтическим служкой.
Всё равно ведь позорился только перед собой.
Пользуясь спуском с горы, Лянь Сюэхэ прикрыл глаза и, рассеянно перебирая подвеску на шнурке в волосах Инь Цая, свисавшую на плечо, заговорил в сознании с Эрцяо:
— В городе Баюй у прежнего владельца тела нет врагов? Тот Сюань Цинси, кажется, неплохо ладил с Лянь Синсуном.
Эрцяо пискнул и вывел предысторию:
[Обитель Учан иначе звалась «Сюань Цинси и четверо его никчёмных соучеников». Этот владыка города Баюй — самый надёжный среди твоих соучеников. Мягкий и благородный, словно нефрит, редкостный образец истинного благородного мужа, вот только судьба у него злосчастная.]
Лянь Сюэхэ съязвил:
— А в вашей книжке вообще есть хоть кто-то, у кого всё идёт гладко?
Эрцяо:
[Пи-и, Лянь Цзинфэн.]
Лянь Сюэхэ:
— …
Лянь Сюэхэ мысленно выругался на несправедливость судьбы:
— Наставник сказал, что Сюань Цинси скоро умрёт, и назвал это счастливой кончиной. Что за этим кроется?
Эрцяо:
[Я как раз собирался рассказать о его происхождении. Его родители были заклинателями-призраками. При рождении он должен был стать призрачным плодом и сразу отправиться в Фэнду, но ему улыбнулась судьба: в сердце призрачного плода затеплилась крупица жизненной силы, благодаря чему он и задержался в мире смертных на несколько десятков лет. Теперь жизненная сила почти иссякла, и ему пора возвращаться в Фэнду.]
Лянь Сюэхэ уяснил:
— Выходит, странный общий чат и форум даосской секты Тайфу состряпал Сюань Цинси?
Эрцяо:
[Умница! Там есть ещё раздел личных сообщений, называется «Вещий сон». Если захочешь кого-то найти, достаточно уснуть и по следу благовония явиться в его сон.]
Лянь Сюэхэ хмыкнул, внезапно вспомнив, что несколько дней назад кто-то звал его во сне.
Решив, что это снова тот мерзавец Лянь Синсун, он тогда дал дёру со всех ног.
Теперь понятно: это был всего лишь входящий вызов.
Эрцяо добавил:
[Сюань Цинси обладает кротким нравом и великими способностями. Не будь он прирождённым призрачным плодом, дай ему развиваться ещё несколько десятилетий — объединил бы четыре предела без лишних хлопот.]
Лянь Сюэхэ успокоился.
Эрцяо подумал и предупредил:
[Однако дни Сюань Цинси сочтены, и делами города Баюй заправляет вторая владычица города по имени Гун Хуан. Если не наживёшь в её лице врага, призыв души пройдёт без сучка без задоринки.]
Лянь Сюэхэ кивнул:
— Понял.
Главной целью поездки в город Баюй оставался призыв души для Инь Цая. Он придержит свой нрав и постарается не нарываться на лишние неприятности.
Шаг у Инь Цая оказался скорым: не прошло и четверти часа, как он ветром пролетел более тысячи ступеней и у самого подножия бережно опустил хозяина на землю.
Лянь Сюэхэ оправил полы одеяния и с невозмутимым видом зашагал дальше.
Заметив, как тот вновь напустил на себя важный вид, Инь Цай слегка приподнял уголок губ, отчего-то находя это милым.
Внезапно Инь Цай замахнулся и отвесил себе звонкую пощёчину, грубой силой возвращая лицу бесстрастное выражение.
Какая чертовщина! С чего вдруг мужчина показался ему милым?
Уж не опоил ли его Лянь Сюэхэ каким-то дурманом?
Тао Сяо, правивший башней Чжицзи, уже ждал у ворот секты. Увидев неспешно вышедшего Лянь Сюэхэ, он радостно бросился навстречу:
— Всего за четверть часа спустились с самой вершины! Никто не сравнится с вашим высочеством!
Лянь Сюэхэ мягко улыбнулся с видом «пустяки, право слово».
Зато ложная душа восторженно заблестела глазами, отрастила несколько чиби-щупалец осьминога и, плавно покачиваясь словно медуза, зависла в воздухе, выделывая кульбиты вокруг Тао Сяо и хвастаясь ножками.
Наслушавшись похвал Тао Сяо, она вновь сощурила глаза в три черточки и, светясь от блаженства, вернулась на плечо Лянь Сюэхэ.
Стоявший позади Инь Цай видел лишь пухлые короткие белые ножки, болтавшиеся взад-вперёд столь яростно, что они сливались в подобие лопастей веера — настолько велико было её счастье.
Стиснув зубы, Инь Цай влепил себе ещё одну оплеуху.
Лянь Сюэхэ подозрительно покосился на него.
Эта штука с каждым днём сходит с ума всё сильнее.
Лянь Сюэхэ подобрал полы, собираясь подняться в повозку, как вдруг сзади послышался знакомый голос:
— Сунъэр!
Ли Гуйчжоу выскочил из подъёмника и задыхаясь выпалил:
— Сунъэр, когда ты вернёшься? Дай весточку наставнику, чтобы я выслал людей встретить тебя!
Лянь Сюэхэ обернулся и свирепо уставился на него:
— Двадцать третий раз.
Ли Гуйчжоу продолжал:
— Так ты точно вернёшься? На сколько дней ты уезжаешь?
— Семнадцатый раз, — хорошего настроения Лянь Сюэхэ хватило лишь на полдня, и с утра настройки сбросились. Он снова стал записным милашкой трёх миров с конца, нежно заботящимся о наставнике: — Если вам так неймётся, скуйте верёвку длиной в несколько тысяч ли да накиньте мне на шею. Заметите, что не возвращаюсь — просто дерните со всей дури и волоком притащите меня из города Баюй. Заодно прославите даосскую секту Тайфу за безграничную любовь к ученикам.
Глаза Ли Гуйчжоу наполнились слезами:
— Сунъэр начал радеть о добром имени нашей секты Тайфу! Хороший мальчик, славное дитя!
Лянь Сюэхэ:
— …
У Лянь Сюэхэ разболелась голова, и он решил прибегнуть к самому действенному средству:
— Бросите пить — вернусь через три дня.
Ли Гуйчжоу осёкся:
— Правда?
Лянь Сюэхэ промолчал. Опираясь на скамеечку и руку Инь Цая, он поднялся в башню Чжицзи. Собираясь уже скрыться в повозке, он всё же не нашёл в себе сил быть столь жестоким, обернулся и отвесил поклон младшего:
— Берегите здоровье, наставник. На обратном пути привезу вам гостинцев из Баюй.
Услышав обещание вернуться, Ли Гуйчжоу зашмыгал носом:
— …Хорошо… хорошо, замечательно!
Лянь Сюэхэ неловко буркнул себе под нос и шагнул внутрь башни Чжицзи.
Тао Сяо натянул поводья механических коней, и башня Чжицзи тронулась в путь, покидая пределы секты.
Подумав немного, Лянь Сюэхэ приподнял занавеску и выглянул назад.
Ли Гуйчжоу, не в силах расстаться, попытался пробежать за удаляющейся башней Чжицзи несколько шагов, но сил в нём почти не оставалось. Задыхаясь, он остановился и лишь помахал рукой вслед.
Сердце Лянь Сюэхэ отчего-то болезненно сжалось. Лишь когда фигура наставника превратилась в крошечную точку и окончательно растаяла вдали, он опустил занавеску.
Впервые в жизни он ощутил, каково это — когда о тебе кто-то искренне беспокоится.
Инь Цай сидел, скрестив ноги перед низким столиком, и рассеянно возился с курильницей. Скосив глаза, он заметил, что ложная душа совсем поникла: лапками больше не сучила, а глаза наполнились дрожащими слезами.
Вскинув бровь, Инь Цай протянул руку и сжал лодыжку Лянь Сюэхэ.
Тот очнулся от дум и с недовольством уставился на него:
— Что ты делаешь?
Инь Цай стащил с него туфлю с носком и с преувеличенной заботой произнёс:
— Хозяин сегодня за четверть часа одолел более семи тысяч ступеней. Подобная доблесть наверняка отняла все силы. Дайте погляжу, не натёрли ли вы мозолей?
Лянь Сюэхэ:
— …
Тоска Лянь Сюэхэ вмиг испарилась без следа:
— Я в последние дни был слишком добр, всё учился ходить и забыл проучить тебя, вот ты и сел мне на шею. Пошёл вон отсюда.
Инь Цай притворился непонятливым и, заглянув под столик, уточнил:
— Куда пошёл? Неужели вы и впрямь решили использовать меня вместо подставки для ног?
Лянь Сюэхэ холодно усмехнулся.
Тао Сяо, прилежно правивший повозкой, вдруг услышал сзади глухой удар: из окна с треском вылетела тень, подняв тучу пыли.
Вздрогнув от неожиданности, Тао Сяо натянул поводья. Приглядевшись к стоявшей посреди клубов пыли марионетке-фармацевту, он с облегчением выдохнул:
— Ты опять за своё?
Инь Цай ничуть не рассердился и с невозмутимым видом подошёл ближе:
— Хозяин посчитал, что я мозолю ему глаза, и велел убираться. Полезай внутрь, править буду я.
Тао Сяо хотел было возразить, но изнутри донёсся ледяной голос Лянь Сюэхэ:
— Раз уж в тебе столько дури, беги за повозкой следом.
Инь Цай:
— …
Тао Сяо замялся:
— Ваше высочество, до ближайшего массива телепортации добрых пятьдесят ли пути.
Лянь Сюэхэ бросил:
— Всего-то пятьдесят ли. Скажи сам, разве это далеко?
Инь Цай стиснул зубы и со зловещей усмешкой процедил:
— Недалеко. Ничем не отличается от семи тысяч ступеней.
Лянь Сюэхэ:
— …
Повозка резко рванула вперёд, окатив Инь Цая пылью с головы до ног.
Лянь Сюэхэ так взбесило это ехидство, что от хвалёного самообладания не осталось и следа: он жаждал лишь проучить наглеца.
Тао Сяо, видя, что господин снова дуется на самого себя, покачал головой и чуть сбавил ход.
Проехав немного, Лянь Сюэхэ остыл и обратился к Эрцяо:
— Он поспевает?
Эрцяо как раз пил воду и пропищал:
[Не переживай, бежит следом. Обувь чуть ли не в лохмотья стёр, даже упал пару раз.]
Губы Лянь Сюэхэ сжались в тонкую нить.
Заметив его жалость, Эрцяо принялся увещевать:
[Он, должно быть, просто заметил твою тоску, вот и ляпнул те наглые слова.]
Лянь Сюэхэ холодно усмехнулся:
— Не хотел, чтобы я грустил, поэтому решил взбесить?
Эрцяо:
[Печаль истощает дух, а гнев достаточно выплеснуть — и сразу легче становится, разве нет?]
Лянь Сюэхэ:
— …
Возразить было нечего.
Однако заставить Лянь Сюэхэ признать неправоту было труднее, чем убить. Только-только заставил марионетку бежать несколько ли, и сразу менять приказ? Тао Сяо… впрочем, на мнение Тао Сяо ему было плевать.
Лянь Сюэхэ чувствовал себя бестолковым правителем, который незаслуженно наказал верного слугу, но из гордости не желал выпускать указ с признанием вины. Слушая доносившийся снаружи глухой топот, он хмурился всё сильнее.
Какой бы бестолковой ни была эта марионетка, она всё же обладала силой третьей ступени. Неужели обычная пробежка способна так её измотать?
Уж не притворяется ли он нарочно?
Лянь Сюэхэ с раздражением опустился на мягкую кушетку и приказал Тао Сяо:
— Я вздремну. Правь ровнее.
Тао Сяо отозвался:
— Слушаюсь!
Полежав с закрытыми глазами, Лянь Сюэхэ не удержался и добавил ледяным тоном:
— Следи за ним в оба, пусть бежит следом. Как осознает вину, тогда и пустишь обратно.
Тао Сяо:
— Слушаюсь!
Лянь Сюэхэ шумно выдохнул и закрыл глаза.
Не слыша больше звуков из повозки, Тао Сяо обернулся к покрытому пылью Инь Цаю:
— Приказ его высочества я нарушить не могу, так что поеду помедленнее, а ты пока поразмысли над поведением…
Не успел он договорить, как Инь Цай отчеканил:
— Я виноват.
Тао Сяо:
— …
Лянь Сюэхэ:
— …
Тао Сяо окончательно растерялся и сухо выдавил:
— Ой, уже… осознал? Так быстро?
Инь Цай проникновенно вздохнул:
— Посмел дерзить хозяину, раскаиваюсь. Впредь такого ни за что не повторится.
Мыслительные способности Тао Сяо, и без того не блиставшие скоростью, безнадёжно зависли. Поразмыслив, он решил испросить указаний у Лянь Сюэхэ:
— Ваше высочество, он всё осознал и повинился.
Из повозки не донеслось ни звука.
Тао Сяо позвал:
— Ваше высочество?
Лянь Сюэхэ по-прежнему не отвечал — судя по всему, уснул.
Тао Сяо пришлось взять решение на себя. Остановив повозку, он произнёс:
— Ладно, залезай.
Инь Цай смахнул с себя дорожную пыль и широким шагом запрыгнул в башню Чжицзи.
Пробежав около шести ли, он почти не выдохся, разве что наглотался дорожной грязи. Сотворив заклинание, очистившее пыль с одежд, он откинул занавеску и шагнул внутрь. Навстречу ему пахнуло сладковатой лотосовой свежестью.
Лянь Сюэхэ в ленивой позе лежал на боку на кушетке. Лента развязалась, и чернильно-чёрные волосы мягкой волной рассыпались по нефритовой подушке. Он казался погружённым в глубокий сон.
Взгляд Инь Цая приковало лицо Лянь Сюэхэ.
Густые ресницы, похожие на вороньи крылья, едва заметно подрагивали — он явно притворялся спящим.
По привычке Инь Цай уже собирался выкинуть какую-нибудь пакость, чтобы вынудить Лянь Сюэхэ открыть глаза и полюбоваться его уязвлённым, готовым к расправе лицом, но слова застряли в горле.
Прежде чем он успел опомниться, тело словно само по себе подалось вперёд: взяв лежавшее рядом тонкое одеяло, он осторожно укрыл им поясницу Лянь Сюэхэ.
Ресницы Лянь Сюэхэ снова дрогнули. С раздражённым видом сбросив одеяло ногой, он отвернулся к нему спиной.
Ему было жаль смотреть, как тот спотыкается на бегу, но признать слабость вслух не позволяла гордость, вот и пришлось окольными путями позволить ему вернуться.
Инь Цай отродясь не встречал человека со столь острым языком и столь мягким сердцем.
Глядя на профиль мужчины и кончик его покрасневшего уха, молодой господин Инь на сей раз не стал отвешивать себе пощёчин ради родительского контроля. Вместо этого он позволил той мысли, что так долго подавлялась в глубине души, свободно всплыть на поверхность.
Инь Цай подумал:
"А ведь он и правда очарователен".
#
http://bllate.org/book/32640/4035757
Готово:
