Лянь Сюэхэ действительно перепугался.
В конце концов, он был обычным властным генеральным директором: пусть в деловом мире он и действовал беспощадно, но где ему было видеть столь кровавые зрелища, когда отрубленная голова подкатывается прямо к ногам?
Ложная душа даже не подпрыгнула на три чи от испуга — её глаза просто опустели, над макушкой словно всплыл значок загрузки, и с совершенно отупевшим выражением она медленно сползла с плеча Инь Цая.
Она перепугалась так, что превратилась в лужицу желе.
Это зрелище стало последней каплей, сломавшей Лянь Сюэхэ, и вскоре он уже метался в беспамятстве от сильнейшего жара.
Ли Гуйчжоу повёл людей на Южную гору разбираться с последствиями, заодно прихватив с собой Юй Сяньчжи, чтобы спасти собственную шкуру. Провозившись полдня, они в спешке вернулись в Академию Тайфу и тут же услышали, что Лянь Сюэхэ свалился с болезнью.
Лицо Ли Гуйчжоу переменилось, и он быстрым шагом направился к террасе Цзиньцо.
Юй Сяньчжи снова забыл про главу академии и, применив сжатие земли в дюйм, переместился прямиком в спальные покои.
Едва Лянь Сюэхэ ложился, его тут же начинало тошнить, поэтому марионетка-фармацевт полусидя держал его в объятиях. Белоснежный халат переплетался с растрёпанными чёрными волосами, напоминая горсть зимнего снега, упавшую на сухие ветви.
Широкая ладонь марионетки гладила его вдоль позвоночника, пытаясь унять мучительную дурноту.
Юй Сяньчжи с мрачным лицом подошёл ближе, привычно провёл осмотр и нахмурился:
— Кто его напугал?
— Не я, — ответил Инь Цай.
Юй Сяньчжи вопросительно вскинул брови.
Он смерил его мрачным взглядом.
Поразмыслив, он вспомнил, что в этой марионетке сидит ложная душа: пусть Лянь Сюэхэ и выглядел необычайно смышлёным, его душевное состояние было крайне хрупким, так что перепугаться до такого жуткого состояния было вполне объяснимо.
Перед простым смертным всё врачебное искусство Юй Сяньчжи оказывалось бессильным, оставалось лишь взяться за серебряные иглы и утыкать его, словно дикобраза.
Ложная душа мгновенно взвилась, залепила лицо Инь Цая, словно паразит-лицехват, и пронзительно заверещала, будто свисток:
— Не надо иглы! Иглы не надо! Надо иглы нет!
Инь Цай потерял дар речи.
Увидев, что Юй Сяньчжи уже готов колоть, Инь Цай прижал к себе раскалённое, точно уголь, тело Лянь Сюэхэ:
— Он боится игл. Придумай другой способ.
Юй Сяньчжи кивнул:
— Тогда пусть подыхает.
Инь Цай промолчал.
Сразу видно — ученики одного наставника.
Тем не менее Юй Сяньчжи всё же убрал иглы:
— Тело марионетки сделано из куньлуньского дерева. Если не боишься ожогов, используй холод своего тела, чтобы сбить ему жар.
Инь Цай на мгновение замер.
Разумеется, он всей душой желал, чтобы Лянь Сюэхэ страдал и мучился, но на этот раз всё произошло из-за его собственной выходки, напугавшей того до болезни. Инь Цай не считал себя сердобольным, однако и бессовестным подлецом, упорствующим в ошибках, он тоже не был.
Юй Сяньчжи поднялся и пошёл варить лекарство.
Инь Цай уставился на раскрасневшееся от жара лицо Лянь Сюэхэ, долго колебался и наконец неловко подхватил его под колени, уложив ноги к себе на бёдра, а широкими полами чёрного халата плотно укутал его в объятиях.
Свойственный лишь куньлуньскому дереву прохладный аромат, чистый, будто снег на горных вершинах, начал рассеивать жар, исходивший от Лянь Сюэхэ.
Инь Цая только что прошибло током за неповиновение приказу, а теперь невыносимый жар заставил дерево осыпаться стружкой слой за слоем, отчего даже его духовная душа затрепетала от нестерпимого пекла.
Ложной душе, похоже, стало немного легче: она прижалась к его шее, потёрлась и пробормотала:
— Нравится.
Инь Цай уже не мог терпеть этот жар и собирался тайком ненадолго опустить больного, но, услышав это бормотание, замер и с явным раздражением лишь крепче сжал его в объятиях.
Спустя долгое время наконец неторопливо явился Ли Гуйчжоу.
Должно быть, он бежал всю дорогу: даже не успев перевести дух, он поспешно подошёл ближе.
Заметив, что на деревянном лице марионетки-фармацевта проступили трещины и посыпалась стружка, Ли Гуйчжоу вздохнул, сел на край постели и протянул руки:
— Отдай его мне.
Инь Цай, словно совсем не чувствуя боли, вскинул бровь:
— Почтенный Юй велел сбить жар хозяину.
— Да, знаю.
Глядя на то, как Ли Гуйчжоу привычно протягивает руки, Инь Цай усмехнулся.
Ухаживая за Лянь Сюэхэ столь долгое время, Инь Цай прекрасно знал о его странном бзике: тот совершенно не выносил прикосновений живых людей — тогда Тао Сяо всего лишь поддержал его, а того чуть не вывернуло наизнанку.
Даже сейчас, в забытьи, он непременно должен был воспротивиться.
Пока Инь Цай размышлял об этом, Ли Гуйчжоу уже принял Лянь Сюэхэ к себе, прислонил к плечу и, соединив пальцы, направил поток прохладной духовной силы прямо в киноварную родинку, пытаясь сбить палящий жар.
Лянь Сюэхэ, подобно завядшему цветку, безропотно прислонился к плечу Ли Гуйчжоу, не выказав ни малейших позывов к тошноте или отторжению.
Инь Цай опешил.
Он перевёл взгляд на ложную душу.
Белый полиэтиленовый пакет внезапно переметнулся на другую сторону: издав жалобный писк, он плавно взмыл в воздух и, растопырив ручки и ножки, шлёпнулся прямо на лицо Ли Гуйчжоу:
— Наставник, наставник!
Инь Цай окончательно онемел.
А ведь совсем недавно эта штука твердила ему: "Годится, годится".
Предательница.
Ли Гуйчжоу не обратил внимания на движения ложной души и с закрытыми глазами передавал Лянь Сюэхэ крупицы истинного начала.
Инь Цай избавился от этой горячей картофелины, и созданная из куньлуньского дерева оболочка наконец перестала страдать от палящего зноя, однако на душе у него почему-то стало невыносимо тоскливо.
Инь Цай поднялся на ноги и сердито зыркнул на Лянь Сюэхэ.
Ну и уйду.
Очень надо.
Всё равно раньше прислуживать этому предку приходилось по принуждению, теперь хоть вздохну свободно.
Инь Цай взмахнул рукавом и зашагал прочь.
Ли Гуйчжоу давно привык ухаживать за этим немощным и болезненным учеником: он привычно сбивал обжигающий жар крупицами истинного начала, после чего бережно уложил его на постель.
Аромат куньлуньского дерева всё ещё витал у самого носа, разгоняя неистребимый запах крови, и Лянь Сюэхэ наконец перестало мутить.
Сознание его оставалось затуманенным, но тело реагировало инстинктивно: разомкнув бледные губы, он прошептал:
— Наставник...
Ли Гуйчжоу поправил растрёпанные волосы на его лбу и мягко отозвался:
— Да, наставник здесь.
Дождавшись ответа, Лянь Сюэхэ отчего-то снова забеспокоился: его пальцы бессознательно зашарили по одеялу, а с губ сорвался тревожный лепет:
— Небесная кара... не ходи...
Ли Гуйчжоу опешил, выражение его лица словно застыло.
Лишь спустя долгое время он коснулся точки между бровей Лянь Сюэхэ; в полумраке нельзя было разобрать его лица, слышался лишь тихий голос:
— Да, наставнику следовало тебя послушать.
Лоб Лянь Сюэхэ покрылся холодным потом; он словно блуждал по бесчисленным кошмарам, из которых не мог выбраться, и в тревоге бредил:
— Отец... молю вас...
— Отказаться... я хочу уйти...
Ли Гуйчжоу увидел, что тот потянулся рукой к горлу, будто сжимая нечто невидимое и прижимая к шее, где всё ещё багровел безобразный шрам. Он поспешно перехватил его запястье:
— Сунъэр! Сунъэр, наставник здесь, не бойся!
Лицо Лянь Сюэхэ покрылось то ли потом, то ли слезами, и он отчаянно сопротивлялся:
— ...Отпустите меня!
Ли Гуйчжоу торопливо прижал его руки, приподнял и обнял, тихонько похлопывая по спине, словно успокаивая капризничающего перед сном ребёнка:
— Хорошо, хорошо, милый мой, уйдём, пойдёшь куда только пожелаешь.
Лянь Сюэхэ никогда не умел противиться ласковому обращению: даже в забытьи он не сдержал всхлипа, покорно перестал биться и уткнулся лбом в грудь Ли Гуйчжоу.
— Только бы не здесь... я хочу уйти...
Ли Гуйчжоу погладил его по голове:
— Хорошо, уйдём.
Услышав твёрдый ответ, Лянь Сюэхэ надолго затих и наконец перестал бредить:
— Я заболел...
— Да, — отозвался Ли Гуйчжоу.
— Не надо... — едва слышно прошептал Лянь Сюэхэ.
— М-м? Что не надо?
— ...Не говори наставнику и Цзинфэну...
В то же мгновение Ли Гуйчжоу показалось, будто у него вырвали сердце: боль была такой острой, что ему пришлось судорожно втягивать воздух, пытаясь унять эту резь в груди.
Он только собрался сказать что-то ободряющее, как вдруг дыхание человека в его объятиях стало прерывистым, а спустя пару вдохов он и вовсе замер, словно задыхаясь.
— Сун... — начал Ли Гуйчжоу.
Не успел он договорить, как Лянь Сюэхэ резко согнулся на его руке, и горлом у него хлынула кровь.
Ли Гуйчжоу перепугался до полусмерти:
— Сунъэр! Сяньчжи!
Юй Сяньчжи как раз вернулся; увидев темную кровь на халате Ли Гуйчжоу, он тоже переменился в лице. Быстро вонзив иглу в пульсирующую точку Лянь Сюэхэ, он силой разжал ему челюсти и влил только что сваренное снадобье.
Лянь Сюэхэ окончательно провалился в небытие.
У Ли Гуйчжоу дрожали руки:
— Сяньчжи, что... что с ним такое?
Заметив, что от одной лишь рвоты кровью Ли Гуйчжоу смертельно побледнел и выглядел так, будто сам вот-вот испустит дух, Юй Сяньчжи рассудил, что если рассказать ему про Цветы на Костях, случится непоправимое, а потому решил уйти от прямого ответа:
— Ничего страшного. Он с самого детства здоровьем не отличался, вы до сих пор не привыкли?
Ли Гуйчжоу вспылил:
— Да разве к такому можно привыкнуть?!
Юй Сяньчжи цокнул языком:
— В любом случае, не сдохнет. Срыгнул запекшуюся кровь — легче станет. А если вам не нравится, прикажете залить её обратно?
Ли Гуйчжоу онемел.
Он лишь тихо проворчал: "Что за ребёнок, как ты разговариваешь...", однако, зная врачебное мастерство Юй Сяньчжи, мало-помалу успокоился.
Лицо Лянь Сюэхэ оставалось болезненно-бледным. После того как вышла дурная кровь, дыхание его вроде бы выровнялось, но брови по-прежнему были судорожно сдвинуты.
Сердце Ли Гуйчжоу разрывалось от жалости, и он протянул руку, желая разгладить эту скорбную складку меж бровей.
Такой хороший ребёнок, за что же ему выпала столь горькая доля?
Лянь Сюэхэ уже крепко спал, но от этих тычков нахмурился ещё сильнее и недовольно промычал пару раз.
— Хватит тут путаться под ногами, если заняться нечем — идите пейте вино, — Юй Сяньчжи проворно втыкал иглы и, видя, как Ли Гуйчжоу мешается рядом, ничуть не церемонился со своим учителем. — Пусть марионетка-фармацевт караулит, этого достаточно.
Ли Гуйчжоу вытирал платком лицо Лянь Сюэхэ и нахмурился:
— Как так можно? Я должен сбивать ему жар духовной силой.
Юй Сяньчжи открыл рот и снова закрыл.
Долго поколебавшись, владыка управы Юй всё же решил сказать правду:
— Честно говоря, от ваших жалких крох истинного начала для болезни Синсуна нет никакого толку, одно лишь самоуспокоение.
Ли Гуйчжоу лишился дара речи.
Он всё ещё пытался стоять на своём.
Терпение Юй Сяньчжи лопнуло, и он указал пальцем на дверь:
— Пошёл вон.
Ли Гуйчжоу замолчал окончательно.
\*\*\*
— Совсем стыд потеряли!
Лянь Сюэхэ пребывал в полузабытьи: сознание его словно брело по бескрайней пустоши, как вдруг грозный окрик у самого уха рывком выдернул его в ослепительное сияние.
Когда к нему вернулось чувство реальности, он обнаружил, что стоит перед стеной, а на голове у него водружена стопка толстых книг.
...Похоже, его наказали?
Лянь Сюэхэ оторопел, как вдруг голень обожгло резкой болью: опустив взгляд, он увидел, как длинный тонкий ивовый прут хлестнул его по ноге, а сзади донёсся знакомый и одновременно чужой голос:
— Когда же вы в обители Учан наконец возьмётесь за ум?! Мало того что всем скопом прогуливаете уроки, так ещё и довели ректора до искажения ци! Какая дерзость! Какая наглость!
Лянь Сюэхэ чуть склонил голову набок и увидел рядом четверых людей, которые стояли в точно такой же позе, уткнувшись носом в стену для раскаяния, и на лицах у каждого читалось неприкрытое упрямство.
Юный Юй Лянь был всё такой же ленивой дохлятиной: стоя лицом к стене, он просто клюнул носом, прижался лбом к кладке и умудрился уснуть прямо на ногах.
Остальных троих Лянь Сюэхэ не знал, но по одеянию догадался, что это другие соученики по обители Учан.
Мо Чуньсюй, уткнувший подбородок в грудь; беловолосый юноша в белых одеждах с мягким, благородным нравом — Сюань Цинси; и ещё один... лицом он поразительно напоминал Цзин Пинчжуна.
Цзин Шуюй был родом с Куньлуня, однако носил броские алые одежды, стянув волосы в высокий хвост. Этот пышущий здоровьем и жизнерадостностью паренёк, заметив взгляд Лянь Сюэхэ, лукаво подмигнул ему с озорной ухмылкой.
Лянь Сюэхэ с сомнением сощурился.
Сзади раздался зловещий голос:
— ...Лянь Синсун, и что же ты хочешь сказать в своё оправдание?
Лянь Синсун поднял руку с невинным видом:
— Глава секты, я болен, я сейчас упаду.
В этом сне глава секты Вэнь был ещё совсем молод. Он холодно усмехнулся:
— Снова вздумал притворяться больным?! И не надейся, этот номер не пройдёт! Глава академии вам всё спускает, а со мной шутки плохи! Пока Гуйчжоу эти полмесяца сидит в затворе, я из вас всю эту бесовскую дурь калёным железом выбью!
Едва прозвучали эти слова, как Лянь Синсун окончательно лишился сил: он шлёпнулся о стену и, словно разваренная лапша, бессильно сполз на пол.
Потерял сознание.
Глава секты Вэнь оторопел.
Цзин Шуюй среагировал первым: он с громким плачем бросился к упавшему:
— Сунъэр! Сунъэр отдал концы! Глава секты — убийца!
Глава секты Вэнь опешил.
Лицо главы секты позеленело, он быстро шагнул вперёд и проверил дыхание.
Всего-то постоял четверть часа в наказании, а этот хилый задохлик Лянь Синсун уже грохнулся в обморок.
Остальные щенки наперебой орали: "Глава секты — душегуб!", отчего у главы секты Вэнь нещадно разболелась голова. Теперь-то он наконец понял, почему ни один ректор не мог совладать с обителью Учан.
Когда среди них есть такой болезненный божок, кто вообще посмеет проявить к ним строгость?
Коронный приём Лянь Синсуна никогда не давал сбоев: четвёрка соучеников радостно утащила его обратно в жилые покои, благополучно избежав наказания.
В глазах Лянь Сюэхэ снова всё потемнело; он настороженно прислушивался к звукам вокруг, как вдруг до него, словно зазывая душу, долетел протяжный голос:
— Синсун...
— Синсун-а...
Лянь Сюэхэ резко распахнул глаза.
Обитель Учан вокруг исчезла, он снова оказался среди бескрайней тьмы, только на этот раз вдалеке смутно белел призрачный силуэт, манивший его рукой:
— Синсун, ты наконец-то...
Лянь Сюэхэ потерял дар речи.
Во снах он уже привык спасаться бегством от Лянь Синсуна, поэтому первым его порывом было бежать.
Призрак застыл.
— Синсун, Синсун...
Лянь Сюэхэ мчался со всех ног, оставив призрака далеко позади, и как раз в тот миг, когда он подумал, что наконец избавился от погони, из пустоты внезапно возникла рука и легла ему на плечо.
Лянь Сюэхэ дюйм за дюймом повернул голову.
...И увидел стоящего за спиной Инь Цая: лицо того было залито кровью, а в другой руке он сжимал голову Пинъя с остекленевшими глазами. Инь Цай осклабился в жуткой улыбке, словно мстительный призрак, пришедший за жизнью:
— Попался.
Лянь Сюэхэ застыл.
Лицо Лянь Сюэхэ оставалось бесстрастным, но тело каменело с каждым мгновением.
Инь Цай был невероятно высок и могуч; его широкая грудь прижалась к спине Лянь Сюэхэ, а та самая огромная ладонь, что держала голову Пинъя, неторопливо протянулась сзади, неспешно перехватила его за подбородок и намертво заперла в объятиях.
Лянь Сюэхэ уподобился бабочке: каждый дюйм его тела намертво увяз в паутине, не оставив сил даже на то, чтобы шелохнуться.
Инь Цай наклонился к самому его уху и со зловещей усмешкой глухо произнёс:
— Хочешь покончить со всеми счётами между нами? Прекрасно. Оторви свою голову и отдай мне, тогда мы будем в расчёте.
Лянь Сюэхэ оцепенел.
Ледяная рука Инь Цая легко коснулась его щеки, медленно соскользнула вниз, подушечки пальцев провели по шее, и он свирепо добавил:
— Не отдашь сам — я заберу её сам.
"Нет..."
Лянь Сюэхэ проснулся от дикого ужаса.
Сны при сильном жаре всегда путаные: Лянь Сюэхэ спросонья не мог разобрать, где явь, а где морок. Казалось, будто он и впрямь запутался в паутине, и тело инстинктивно забилось в отчаянной борьбе:
— От... отпусти...
"Паук" позади шевельнулся, и его конечности с силой сжали хрупкое тело, удерживая в кольце рук:
— Только жар спал, не дергайся.
В ушах Лянь Сюэхэ стоял гул, он не разобрал этих слов и со всей силы двинул локтем назад, случайно попав по нерву. Резкая ломота и боль наконец окончательно привели его в чувство.
— Сс-с...
По мере того как боль отступала, к телу возвращалась чувствительность. Первым делом Лянь Сюэхэ уловил знакомый аромат куньлуньского дерева.
Кругом сверкало золото, серебро и драгоценные камни — роскошное убранство.
На дворе стоял белый день, сам он лежал на постели террасы Цзиньцо, со спины к нему вплотную прижималось прохладное тело, а твёрдые деревянные руки крепко держали его за талию, не давая брыкаться.
Лянь Сюэхэ опешил и оглянулся назад.
Это была марионетка-фармацевт.
Она лежала под парчовым одеялом с закрытыми глазами, даря ещё более приятную и освежающую прохладу, чем бамбуковая подушка в летний зной: одеяло удерживало холод, и казалось, будто находишься в комнате с кондиционером.
Вот только эти конечности намертво сжимали его, неудивительно, что ему приснился кошмар о преследовании Инь Цая.
Лянь Сюэхэ стоило лишь открыть глаза, как он тут же напустил на себя невозмутимый вид и сквозь растрёпанные чёрные волосы холодно спросил:
— Что ты здесь делаешь?
Инь Цай потерял порядочно древесной коры от ожогов, из-за чего его духовная душа смертельно устала: ему лень было даже глаза разомкнуть, однако язык оставался всё таким же ядовитым:
— Прошлой ночью у хозяина был сильнейший жар: ни наставник, ни соученики вам были не нужны, непременно потребовалось позвать меня прислуживать. Что такое, хозяину стало чуть лучше, и он уже отказывается от своих слов?
Лянь Сюэхэ ничуть не рассердился, лишь изогнул губы в улыбке.
Инь Цай, увидев эту улыбку так близко, снова невольно на миг обомлел.
В следующее мгновение Лянь Сюэхэ неспешно отодвинулся назад, прижался спиной к стене и занёс ногу, уперевшись ступнёй прямо в поясницу Инь Цая.
Инь Цай перехватил его за щиколотку и сдвинул чуть ближе к животу.
Погреть ноги хочет?
Но стоило его ладони коснуться гладкого подъёма стопы, как мышцы голени Лянь Сюэхэ напряглись, и он с силой лягнул его.
Грохот!
Инь Цай совершенно не ожидал подобного и от этого пинка кубарем слетел с кровати.
Инь Цай онемел.
Лянь Сюэхэ сел, небрежно подобрал рукой тёмные волосы и посмотрел на него сверху вниз с неприкрытым высокомерием и брезгливостью:
— Ещё раз вякнешь подобную собачью чушь — сделаю из тебя скамеечку для ног.
Инь Цай промолчал.
Помог ему, а в ответ такая чёрная неблагодарность.
Какой скверный нрав.
Инь Цай с ворчанием поднялся на ноги, собираясь поднять эту ядовитую гадину с постели для умывания.
Однако Лянь Сюэхэ что-то заметил: он опустил ноги на подставку, приподнял подол и внимательно посмотрел вниз.
Ноги Лянь Сюэхэ были прямыми и ослепительно-белыми, лишь на щиколотке виднелся ещё не сошедший синяк. Золотое кольцо свободно висело у самой косточки, а струившиеся по нему прежде призрачные узоры заклятия словно полностью рассеялись.
Инь Цай вовсе не боялся стать скамеечкой для ног и насмешливо вскинул бровь:
— Что такое, хозяин решил приделать себе новую пару ног?
Лянь Сюэхэ даже головы не поднял:
— Скажешь ещё хоть слово — приделаю тебе две лишние ноги.
— Ого, тогда чужаки ещё больше восхитятся пристрастиями хозяина, — хмыкнул Инь Цай.
Лянь Сюэхэ бросил на него мимолётный взгляд и задрал подол ещё выше.
Инь Цай с азартом провоцировал Лянь Сюэхэ, думая, что тот наконец разозлился и сейчас начнёт колотить его. Он уже приготовился к расправе, но, совершенно неожиданно увидев эту картину, инстинктивно отвел глаза:
— Ты... что ты делаешь?!
Лянь Сюэхэ было плевать, какая муха того укусила: подол задрался почти до самого паха, обнажив золотое кольцо, плотно охватывавшее плоть посредине бедра.
Он протянул руку, погладил подушечками пальцев узоры на кольце и поднял голову:
— Ты...
Инь Цай прекрасно помнил это его повеление: веко дернулось, и он холодно покосился на него, отвернувшись боком.
Неужели опять ищет какие-то письмена?
В прошлый раз разглядывал спину, язык, а теперь заставляет смотреть на столь сокровенные места... Неужели все в трёх пределах настолько бесстыдны?
Лянь Сюэхэ велел:
— Подойди ближе.
"Так я и знал", — подумал Инь Цай.
Ему не было никакого дела до мужских ног.
Вот только если он откажется, Лянь Сюэхэ непременно пустит в ход приказ, заставив повиноваться силой — до чего же ненавистно.
Инь Цай как ни в чём не бывало перевёл взгляд обратно, намереваясь всё хорошенько разглядеть.
Однако Лянь Сюэхэ уже опустил полы халата и, упираясь обеими руками в край постели, шатко пытался подняться на ноги.
Инь Цай опешил и машинально шагнул вперёд, чтобы поддержать его:
— Что ты делаешь?
Лянь Сюэхэ махнул рукой:
— Погоди, не трогай.
Проснувшись, он почувствовал, что в ногах словно появилась сила, и даже чары на золотом кольце бесследно исчезли.
Лянь Сюэхэ попытался встать.
Прежде вялые и бессильные ноги вдруг обрели крепость, позволив ему уверенно опереться о подставку.
Инь Цай с изумлением уставился на него.
Лянь Сюэхэ слегка поджал губы, словно сдерживая рвущуюся наружу радость, и осторожно сделал шаг вперёд.
Один шаг, второй...
На третьем шаге силы оставили Лянь Сюэхэ, он качнулся вперёд и упал прямо в объятия Инь Цая.
Лянь Сюэхэ не ходил на собственных ногах много лет: пусть это были всего лишь три коротких шага, он впервые позволил чувствам вырваться наружу: уткнувшись лбом в грудь Инь Цая, он мелко дрожал плечами.
Инь Цай затаил дыхание и поднял руку, желая успокоить его.
...Но тут Лянь Сюэхэ чуть приподнял голову: уголки глаз лукаво приподнялись, алые губы изогнулись — он смеялся.
Рука Инь Цая так и застыла в воздухе.
— Ха-ха-ха... — Лянь Сюэхэ положил обе ладони на плечи Инь Цая, полулежа на нём всем телом, и безостановочно сотрясался от хохота. Влажные ресницы блестели, щёки слегка порозовели, а из глаз едва не брызнули слёзы.
Неведомая прежде радость захлестнула всё его существо, заставляя дрожать от безумного восторга.
Хотя, по сути, он всего лишь смог ходить.
Лянь Сюэхэ был вне себя от ликования: он даже забыл о недавней дерзости Инь Цая и, не зная, куда деть это бурлящее счастье, обхватил ладонями лицо Инь Цая и с сияющей улыбкой проговорил:
— Я могу ходить!
Инь Цай ни разу не видел, чтобы Лянь Сюэхэ смеялся так искренне и открыто, и на мгновение остолбенел.
На радостях Лянь Сюэхэ был склонен болтать без умолку: сощурив глаза, он нёс всякую бессмыслицу, то твердя, что может ходить, то заявляя, что больше тот ему не понадобится и он непременно пустит его на скамеечку для ног.
Инь Цай ошарашенно смотрел на него и сам не понял, как рука сама собой поднялась и бережно провела по уголку его глаза: пара слезинок осталась на кончиках пальцев, пропитав деревянную руку влажным следом.
Лянь Сюэхэ пребывал в редком возбуждении и не заметил этой странности: отстранив Инь Цая, он снова принялся пробовать ходить.
Инь Цай неотрывно следил взглядом за этой тонкой, покачивающейся спиной и, словно повинуясь наваждению, поднёс руку к губам и кончиком языка слизнул слезинку с пальца.
Солёная.
#
http://bllate.org/book/32640/4035754
Готово:
