Лянь Сюэхэ было лень вылезать наружу. Сквозь щель в занавеске он смерил наглеца ледяным взглядом:
"Кто это такой? Почему мне тоже хочется ему врезать?"
Эрцяо, сидевший у него на плече, подумал: "С тех пор как вы попали в эту книгу, разве нашелся хоть кто-то, кому бы вам не хотелось врезать?"
[Второй ученик Четвертых врат Куньлуня, Цзин Пинчжун. Его старший брат сейчас — владыка Куньлуня, а в юности учился вместе с Лянь Синсуном.]
Тао Сяо холодно усмехнулся:
— Смешно. Сделка в башне Чуньшэн была честной: товар получен, деньги уплачены. О какой «пропаже» речь? Ищете преступника — так и ловите главного виновника.
Лянь Сюэхэ беззвучно цыкнул языком.
До чего же беззубое оправдание, слушать противно.
Цзин Пинчжун с двусмысленной усмешкой протянул:
— На землях владыки управы Юя сбытчик краденого и его покупатель несут одинаковую кару.
Тао Сяо бесстрастно уставился на него:
— Так ты, оказывается, сегодня затрещин пришел выпросить? Сразу бы так и сказал.
С этими словами он с размаху обнажил клинок. Леденящий истинный юань рванул прямо к лицу Цзин Пинчжуна.
Цзин Пинчжун лишь шевельнул косыми бровями, оставшись стоять недвижимо, словно скала. Но стоило острию клинка приблизиться на три цуня к его телу, как возник защитный запрет, подобный морозному инею.
Лязг!
Лезвие с силой врезалось в преграду, содрав толстый слой ледяной корки и осыпав защитный барьер белыми следами инея.
Тао Сяо резко отпрянул назад и, нахмурившись, вгляделся в противника:
— Куньлуньский Лёд Десяти Тысяч Лезвий? Ты Цзин Пинчжун из Четвертых врат?
Цзин Пинчжун провел ладонью перед лицом. В межбровье у него блеснул вытянутый ромбовидный ледяной узор. Он равнодушно бросил:
— Узнал-таки. Был бы ты столь же глазастым в башне Чуньшэн, сегодняшней беды удалось бы избежать.
Тао Сяо, вспомнив о чем-то, внезапно и впрямь убрал клинок.
Увидев, что тот спасовал, Цзин Пинчжун презрительно фыркнул.
Тао Сяо вернулся к башне Чжицзи и с некоторым замешательством произнес:
— Ваше высочество, это Цзин Пинчжун.
Лянь Сюэхэ с глубоким чувством захлопал в ладоши: "Каков слуга! Знает ведь, что я сегодня без завтрака остался, вот и решил накормить меня досыта одной только злостью. Прекрасно, просто великолепно! Что еще скажешь? Может, мне прямо сейчас выйти, пасть перед ним на колени, признать вину и молить господина Цзина о пощаде?"
Эрцяо промолчал.
Лянь Сюэхэ распирало от желания выдать круговой залп изощренных оскорблений без разбора целей, но, открыв рот, он не смог издать ни звука. Пришлось с загадочным видом подпереть щеку рукой и жестом указать: прикончи его.
Тао Сяо ничего не понял.
Ложная душа в ярости бросилась колотить Тао Сяо по макушке.
Инь Цай потерял дар речи.
Инь Цай с раздражением спросил:
— Этот черепаший панцирь не пробить?
Тао Сяо ответил:
— Если я выложусь без остатка и взорву свой изначальный дань, то, конечно, пробью.
Инь Цай лишился дара речи.
Лянь Сюэхэ уже сжимал кулаки от бешенства, но обругать никого не мог.
Тао Сяо неловко пояснил:
— ...Просто у него особый статус. Ваше высочество однажды строго-настрого наказали: с людьми из Куньлуня в конфликты не вступать.
Инь Цай оживился:
— И в чем же его особенность?
Тао Сяо поглядел на профиль высочества за пологом повозки и лишь после недолгих колебаний ответил:
— Двадцать лет назад старший брат Цзин Пинчжуна, прежний владыка Куньлуня, сорвался с высоты башни Восполнения Неба третьей ступени и разбился насмерть. Во всей башне тогда находился лишь его высочество. В Куньлуне с тех пор подозревают, что гибель их владыки — дело рук его высочества.
Инь Цай замер и повернулся к Лянь Сюэхэ.
Лицо Лянь Сюэхэ оставалось бесстрастным, он не выказал ни единой эмоции.
Инь Цай не мог понять, о чем тот думает, и перевел взгляд на ложную душу.
Крошечная ложная душа размером с ладонь все так же распласталась по голове воробьиной птицы равнин и продолжала ее жевать, однако намертво застыла. Над ее головой повисли вопросительный и восклицательный знаки, словно она впала в ступор.
Цзин Пинчжун, решив, что собеседника напугало имя Куньлуня, вскинул бровь:
— Если желаете замять дело миром, отдайте «Великую стену» из башни Чуньшэн. Ради Куньлуня владыка управы Юй, быть может, и пощадит вас.
Тао Сяо холодно обернулся:
— Решил поживиться на чужом горбу? Какое бесстыдство.
Лянь Сюэхэ промолчал.
От столь беззубого ответа Лянь Сюэхэ сжал кулаки еще крепче и схватился за грудь, едва не захлебнувшись кровью от бессильной ярости.
Почему именно тогда, когда ему заблокировали ульту, непременно должен подвернуться негодяй, которого так и тянет обложить трехэтажным матом?
Злая насмешка судьбы, не иначе: заставляет его давиться этой невысказанной обидой.
Пока ложная душа мысленно массировала несуществующую точку под носом, чтобы не упасть в обморок, марионетка-фармацевт, доселе молча сидевшая рядом с Лянь Сюэхэ, вдруг подобрала полы одеяния и поднялась. Стягивая перчатку зубами, она откинула полог повозки и широким шагом вышла из башни Чжицзи.
Не успел Лянь Сюэхэ спросить, куда это она направилась, как снаружи раздался звонкий...
Хлесь!
Лянь Сюэхэ опешил.
Эрцяо, захлопав крыльями, приподнял клювом край занавески, чтобы хост мог разглядеть происходящее.
Высокая фигура марионетки-фармацевта, подобно молнии, в мгновение ока выросла перед Цзин Пинчжуном. Не дожидаясь, пока тот снова применит защитный запрет Льда Десяти Тысяч Лезвий, она, не моргая, отвесила ему звонкую пощечину.
Цзин Пинчжун так и застыл с повернутой набок головой, окончательно опешив.
Среди бескрайней пустоши обе стороны замерли, ошеломленные этой звонкой, безапелляционной оплеухой. На миг воцарилась гробовая тишина.
Порыв ветра с протяжным воем прогнал мимо перекати-поле из сухой травы.
Черные одежды Инь Цая взметнулись на ветру. Неспешно натягивая перчатку обратно на руку, он равнодушно произнес:
— Слыхал я, будто в Куньлуне круглый год лежат белоснежные снега, и виды там неописуемой красоты. Видать, тофу у тебя в котелке напрочь промерз до состояния ледяной глыбы, раз ты обычную ледышку принял за драгоценный бивень и выплюнул наружу?
Цзин Пинчжун наконец опомнился и взревел в неописуемой ярости:
— Ты смеешь бить меня?!
Инь Цай усмехнулся:
— Не лай так громко, мой хозяин боится собак.
— Ты!.. — задохнулся Цзин Пинчжун.
Инь Цай остался невозмутим. Опустив глаза, он лениво поправил перчатку и небрежно бросил:
— Ты тут заливал, будто Великая стена «пропала». Так поведай-ка нам, как именно она пропала? Уж не мы ли под покровом глухой ночи воровски стащили Великую стену, за которую в поместье Юйнин просят всего пять тысяч камней, отвалив за нее целых двести тысяч первосортных духовных камней? Как думаешь, если донести до Хунпаня, в кого небесный гром ударит — в тебя или в нас?
— Ты!..
— Ах да, — протянул Инь Цай. — Помнится, вчера на торгах в башне Чуньшэн один нищеброд, назвавшийся выходцем из Куньлуня, от зависти к чужому богатству чуть из шкуры вон не вылез и давай скандалить. Бессмертному господину Цзину стоило бы навести справки да разузнать, что за прохвост позорит доброе имя Куньлуня.
— Ты...
Инь Цай сыпал колкостями без передышки, так что Цзин Пинчжун сумел вставить лишь три жалких «ты». От переизбытка чувств у того закружилась голова, и он едва не захлебнулся собственной кровью.
Сидевший в башне Чжицзи Лянь Сюэхэ удивленно моргнул.
Этот ядовитый язык фармацевта ничем не уступал его собственному: урон от него был куда сокрушительнее, чем от жалкого «какое бесстыдство» Тао Сяо.
Отлично, просто замечательно: вот и внешний речевой аппарат подоспел.
Когда всю дрянь выплеснули наружу, на душе сразу посветлело.
Лянь Сюэхэ прямо-таки похорошело.
Цзин Пинчжуна чуть не вывернуло кровью от злости. Яростно выхватив меч, он взревел:
— Смерти ищешь!
Нынешнее совершенствование Инь Цая на шестой ступени уже рассеялось, и он снова вернулся на третью ступень. Сражаться на равных он не мог, но и позора в этом не видел: он без малейшего стеснения спрятался за спину Тао Сяо и, отступая, вальяжно скрестил руки на груди:
— Ой-ой-ой, напугал-то как! Уж не покусать ли ты меня вздумал?
Цзин Пинчжун снова принялся тыкать пальцем, задыхаясь от возмущения.
Тао Сяо с подозрением покосился на марионетку-фармацевта: ему показалось, будто у ложной души высочества прорезалась третья, сугубо боевая личность.
Но, поразмыслив, он вспомнил, что эта ложная душа и без того была на редкость вредной, просто раньше весь яд доставался высочеству. Теперь же острие наконец обратилось наружу — и каким грозным клинком оказалась эта ругань!
Высочество ранее отдал строгий приказ не враждовать с Куньлунем, но про запрет на крепкое словцо там ничего сказано не было.
Тао Сяо снова уселся на козлы и холодно бросил:
— Хороший пес дороги не заступает.
Цзин Пинчжун уже готов был ринуться в атаку.
Стоявший рядом младший соученик, почуяв неладное, резко ухватил его за рукав и в ужасе прошептал:
— Старший брат! Это же... механические лошади города Мингуй...
Цзин Пинчжун, ослепленный гневом, рявкнул:
— И что с того?!
— В городе Мингуй механические техники никогда не передают чужакам, а действующие механические лошади крайне редко идут на продажу. Но этот человек запряг в повозку сразу восемь коней... — Младший соученик с трудом сглотнул и с запинкой продолжил: — Да и кучер у него — совершенствующийся на пятой ступени. Внутри наверняка сидит фигура исключительной знатности или баснословного богатства.
Цзин Пинчжун осекся и холодно воззрился на повозку.
Младший соученик тихо добавил:
— Эта повозка сама по себе может оказаться драгоценным артефактом города Мингуй. А в поднебесной есть лишь один человек, к которому Мо Чуньсюй выказывает подобное почтение...
Цзин Пинчжун долго стоял как громом пораженный, пока сердце не заколотилось с бешеной силой.
Он наконец с запозданием понял, почему фигура того человека в маске показалась ему столь знакомой.
Цзин Пинчжун до скрежета сжал зубы.
Лянь. Син. Сун.
— Сам пришел, — Цзин Пинчжун зловеще уставился на полуприкрытый полог, и на его лице расплылась хищная усмешка. — Больше десяти лет прятал голову да хвост, но наконец-то я тебя нашел.
Цзин Пинчжун закрыл глаза и коснулся двумя пальцами точки между бровей. Лёд Десяти Тысяч Лезвий, повинуясь его воле, выплыл наружу, а под ногами закружился узор магического круга, подобный снежинке.
Младший соученик ахнул:
— Старший брат!
— Юй Сяньчжи давно жаждет его смерти. Охраняйте меня, — холодно приказал Цзин Пинчжун. — Задержите его ненадолго. Как только прибудет Юй Сяньчжи, ему конец.
Люди переглянулись, но, видя непоколебимую решимость Цзин Пинчжуна, вынуждены были рассредоточиться по округе, охраняя его.
Инь Цай вернулся в башню Чжицзи. Настроение Лянь Сюэхэ заметно улучшилось: он усадил марионетку у своих ног и, словно лаская пса, потрепал ее по голове, а во взгляде его читалось неприкрытое одобрение.
Ложная душа захвалила:
— Молодец! Молодец!
Лянь Сюэхэ достал несколько кусочков духовного костного мозга и положил на ладонь.
Ложная душа запищала:
— Кушай! Кушай!
Инь Цай потерял дар речи.
Инь Цай пристально смотрел на него. Ничуть не рассердившись, он послушно потянулся вперед, собираясь подхватить подношение ртом, но промахнулся и прямо-таки впился зубами в его пальцы, оставив ряд багровых отметин.
Лянь Сюэхэ лишился дара речи.
Ложная душа взвыла от боли и взмыла в воздух, а спустя некоторое время, покачиваясь, словно белый целлофановый пакет, опустилась на голову Инь Цаю и принялась яростно его грызть.
Лянь Сюэхэ боли толком не почувствовал — напротив, ощутил странное удовлетворение. С досадой тряхнув рукой, он бросил духовный костный мозг на пол.
Не хочешь — не надо.
Кусочки с перестуком покатились по полу, и от удара по доскам разбежались круги трещин, подобных тонкому льду.
Инь Цай опустил глаза, слегка нахмурившись.
Снаружи донесся голос Тао Сяо:
— Я не хотел с тобой, сопляком, связываться, а ты совсем на шею сел! Не уймешься никак?
Извлеченный Лёд Десяти Тысяч Лезвий внезапно обратился подобием опрокинутой стеклянной чаши и накрыл землю на десять ли вокруг.
Еще мгновение назад раскаленная пустошь утонула в густом снегопаде. Пронизывающий мороз сковал все кругом, за считаные секунды обратив десять ли земли в ледяную равнину и проморозив почву насквозь.
Цзин Пинчжун стоял среди снегов. В межбровье у него вращалась снежинка, а полы одеяний развевались. Окутанный снежным туманом, с развевающимися белыми волосами, он и впрямь походил на небожителя из куньлуньских чертогов.
Цзин Пинчжун взмахнул рукой, и со взметнувшихся из-под земли снежных гор обрушилась гигантская лавина, черной стеной ринувшись прямо на башню Чжицзи.
— Оставайся здесь навеки.
Увидев это, Тао Сяо мгновенно переменился в лице.
Лёд Десяти Тысяч Лезвий был не просто защитным артефактом, требующим управления. Его истинная сила заключалась в сотворении иллюзорного мира, способного пленить противника.
В мире Льда Десяти Тысяч Лезвий он становился Небесным Дао.
Жизнь и смерть букашек зависели лишь от его прихоти.
Лянь Сюэхэ бросил взгляд наружу. Увидев, что лавина вот-вот накроет их, он мысленно охнул: "Беда".
Эрцяо занервничал:
[Что случилось?!]
"Я вдруг вспомнил, что у меня во владении остался нераспроданный заснеженный остров, — отозвался Лянь Сюэхэ. — Покупал, чтобы на лыжах кататься, да из-за дел напрочь забыл".
Эрцяо промолчал.
Зря только переживал за него!
Эрцяо захлопал крыльями, намереваясь вылететь наружу, и в его глазках-бусинках застыла решимость принять смерть:
[Это тело может ненадолго превращаться в гору! Пойду задержу лавину!]
Лянь Сюэхэ не ожидал, что противник окажется столь крепким орешком. Он протянул руку, перехватил Эрцяо за лапки, спрятал в ладони и погладил, сохраняя безмятежное спокойствие:
"Не надо, все в порядке".
Эрцяо так и не понял, притворяется хост или действительно спокоен как удав.
Снежная лавина высотой в десятки чжанов неслась с неодолимой мощью. Тао Сяо обнажил клинок, заслоняя собой башню Чжицзи; со спины он казался могучим, но на фоне стихии выглядел жалким муравьем, пытающимся сдвинуть вековое дерево.
Инь Цай достал лисью шубу и укутал Лянь Сюэхэ. Сам он всегда предпочитал бежать, если враг не по зубам, и за гордость не держался, поэтому прямо спросил:
— Бежим?
Лянь Сюэхэ качнул головой, с загадочным видом давая понять, что беспокоиться не о чем.
Инь Цай понял, что спрашивать его бесполезно, и сразу посмотрел на ложную душу.
Ложная душа все так же с упоением мусолила голову воробьиной птицы равнин, прищурив глаза в три черточки, и пребывала на вершине блаженства.
Значит, и впрямь ничего страшного.
Лянь Сюэхэ не боялся, что Цзин Пинчжун убьет его.
В башне Чжицзи стоял мощный барьер: даже если лавина накроет их, они лишь окажутся погребены под снегом. К тому же Цзин Пинчжун вел себя странно — наверняка хотел схватить его живым и доставить Юй Сяньчжи, чтобы выслужиться.
Лишь за живого Юй Сяньчжи сможет взыскать долг за Великую стену; мертвому от Цзин Пинчжуна не будет никакого толку.
Грохот нарастал.
Вся башня Чжицзи заходила ходуном. Лавина была уже в паре шагов, и совершенствования Тао Сяо на пятой ступени явно не хватало, чтобы сдержать ее.
И в этот самый миг сотрясавший землю грохот оборвался.
Лянь Сюэхэ повернул голову и увидел, что расплескавшийся от тряски чай застыл в воздухе каплями, распахнутый ветром полог повозки замер на лету, и даже несущаяся снаружи лавина в десятки чжанов высотой будто окаменела под действием неведомой силы.
Весь мир Льда Десяти Тысяч Лезвий словно застыл во времени.
Двигаться могли лишь люди.
Подобное непостижимое могущество требовало совершенствования как минимум выше шестой ступени.
Лянь Сюэхэ прищурился, приподнял занавеску и поглядел вдаль, на белесые снега. Там смутно виднелась высокая фигура в монашеском одеянии, неспешно приближавшаяся к ним.
Вокруг стояла такая тишина, что отчетливо слышался перестук четок в руках мужчины и звон сталкивающихся нефритовых подвесок.
Щелк.
Ветер и снег сковало льдом.
Юй Сяньчжи прибыл.
#
http://bllate.org/book/32640/4035743
Готово:
