— Брат, сиди как подобает, не прислоняйся и не тряси ногой.
— Пошёл вон.
Лянь Сюэхэ лягнул ногой, словно наткнулся на что-то твёрдое, и от этого рывка окончательно проснулся.
Казалось, он видел грандиозный сон, где небо и земля перевернулись вверх дном, где бесконечной чередой тянулись долгие годы, а бесчисленные силуэты проносились мимо подобно зыбучему песку… Наяву же он проспал всего три часа.
На столике тускло мерцал светильник.
Марионетка-фармацевт, перед сном звавший его «паинькой», неведомо с чего опять взбесился: стоял далеко с мрачным лицом, и каждая черточка его тела буквально кричала об отторжении, будто Лянь Сюэхэ был невыносимо омерзительной грязью.
Тао Сяо уже вернулся. Сидя на краю постели, он вытирал с господина пот и, увидев, что тот очнулся, обрадованно воскликнул:
— Ваше высочество проснулись!
Лянь Сюэхэ в полузабытьи от жара спросил:
— Который час?
— Скоро полночь.
Положив тыльную сторону ладони на лоб, Лянь Сюэхэ болезненно протянул:
— Где Лин Фуяо?
— Её уже доставили в башню Чжицзи и разместили в боковом дворе.
Лянь Сюэхэ издал тихое «угу» и произнёс:
— Гэ Юй прибыл.
На сей раз это был не вопрос, а непререкаемое утверждение.
Тао Сяо сказал:
— Ваше высочество зрите в самый корень. Он только что прибыл и в страшной спешке требует встречи с вами.
Лянь Сюэхэ велел:
— Зови его сюда.
Тао Сяо принял приказ и удалился.
От жара Лянь Сюэхэ страдал от сильного обезвоживания, в горле пересохло. Он с трудом попытался дотянуться до стоявшей рядом воды, как вдруг сбоку протянулась рука: Лин Чанфэн неизвестно когда вошёл и теперь робко подавал чашу с тёплой водой.
Лянь Сюэхэ бросил на него взгляд:
— Что сказать хочешь?
Видя, что тому на каждые пять слов требуется три передышки, Лин Чанфэн почувствовал ещё более глубокую вину. Подобрав полы халата, он опустился на колени у кровати:
— Моя судьба ничтожна, я не стою таких трудов вашего высочества. Вам незачем отдавать ему фармацевта ради меня.
Инь Цай метнул в его сторону леденящий взгляд.
У Лянь Сюэхэ не было сил пререкаться с этим сладким пирожком с ядовитой начинкой:
— Не щупай почву. Раз я обещал спасти тебя, то назад не пойду.
Лин Чанфэн побледнел:
— Я…
"Вовсе нет."
Лянь Сюэхэ:
— Встань, не мозоль глаза.
Почувствовав холодность Лянь Сюэхэ, Лин Чанфэн с покрасневшими глазами не посмел больше сердить его. Словно бродячий пёс, получивший пинка, он медленно поднялся, собираясь уйти, но тут услышал слова Лянь Сюэхэ:
— Стой рядом.
Глаза Лин Чанфэна засияли, он торопливо отозвался:
— Слушаюсь!
Вскоре снаружи послышались шаги.
Лянь Сюэхэ никогда не показывал слабости перед посторонними; с трудом откинувшись на мягкую подушку, он с напускным спокойствием прикрыл глаза.
Гэ Юй стремительно вошёл внутрь. Никакой дневной беспечности в нём не осталось, он склонил голову в приветствии:
— Здравия третьему принцу.
Лянь Сюэхэ с пылающими уголками глаз немощно полулежал на постели. Стоило голове помутиться от жара, как его тянуло усмехаться; невнятным голосом он произнёс:
— Правитель управы явился точь-в-точь вовремя. Похоже, мой фармацевт вам и правда приглянулся.
Не понимая его настроя, Гэ Юй осторожно ответил:
— Ваше высочество шутите.
Лянь Сюэхэ кашлянул пару раз и махнул рукой:
— Чанфэн, проводи правителя управы за фармацевтом.
Пальцы Инь Цай, скрещённые на груди, резко сжались, во взгляде мелькнуло отвращение.
Лин Чанфэн опешил. Он понятия не имел, где находится фармацевт, почему вести должен именно он?
Однако раз его высочество так сказал, у него наверняка есть на то причины.
Лин Чанфэн кивнул:
— Прошу.
Как и следовало ожидать, Гэ Юй натянуто улыбнулся и обеими руками преподнёс иероглиф «фэн» из имени Лин Чанфэна:
— То, что ваше высочество обратили взор на Чанфэна, великое благо для поместья Шуньчэн. Днём я проявил недальновидность. Ваше высочество так дорожите этим фармацевтом, мне не следовало посягать на то, что вам мило.
Лин Чанфэн никогда не видел его столь приниженным и ошеломлённо уставился на него.
Лянь Сюэхэ глухо усмехнулся:
— Что за речи, правитель управы. С древних времён в любом деле платят за товар сполна. Разве могу я забрать ваше даром… Кхе-кхе!
Заметив, как побелели его губы, Гэ Юй затревожился, но не посмел показать этого. Он поднялся, налил горячей воды и подал вперёд:
— Ваше высочество шутите. Я пришёл сегодня с нижайшей просьбой.
Лянь Сюэхэ не принял чашу, с интересом спросив:
— С какой же?
— Ваше высочество тоже ощутили: над поместьем Шуньчэн нависло небесное бедствие, простой люд в отчаянии…
Лянь Сюэхэ изумился:
— Насколько же велико небесное бедствие, раз заставило правителя управы просить помощи у меня, простого смертного?
Гэ Юй опустил глаза:
— Духовные травы поместья Шуньчэн из года в год поставляются в Хунпань. Случись небесное бедствие, сотни тысяч драгоценных растений погибнут в одночасье.
Лянь Сюэхэ молча смотрел на него, а затем вдруг не сдержал смеха.
У Гэ Юя сжалось сердце:
— Ваше высочество…
— Гэ Чунъюэ, если бы ты с первых же слов стал молить меня о жизнях жителей Тринадцати городов управы Шуньчэн, я бы ещё счёл, что в тебе осталась хоть капля человечности, — с улыбкой произнёс Лянь Сюэхэ. — Впрочем, тот, кто способен заживо переплавлять живых людей в «фармацевтов», чтобы «принимать» их, давно превратился в скотину в человечьей шкуре.
Гэ Юй резко оцепенел.
Лянь Сюэхэ казался слабым, словно от малейшего дуновения ветра мог упасть, но его давящее величие поражало:
— Правитель управы Гэ, с тех пор как я прибыл в поместье Шуньчэн, я тихо жил в своём углу, надеясь лишь продлить век с помощью твоего врачебного искусства. Ты велел мне пить свирепые яды — я пил; велел попрать людские законы и принимать снадобья на человеческой крови — я подчинился. Быть может, все эти годы я был слишком покладист, и правитель управы решил, что я стану во всём потакать ему и позволю помыкать собой как вздумается?
Гэ Юй только открыл рот для оправданий, как Лянь Сюэхэ небрежно бросил:
— А теперь, когда грядет небесная кара и беда на пороге, правитель управы вдруг вспомнил, как нужно мне угождать?
Гэ Юй резко вскинул голову.
Он действительно предсказал небесную кару!
Лянь Сюэхэ тихо рассмеялся:
— Барьер Пурпурной Таинственности не поднять. При столь сокрушительной катастрофе правитель управы Гэ не идёт домой собирать вещи в ожидании смерти, а является ко мне выпрашивать брань и награду. Какое поразительное бесстыдство.
В горле Гэ Юя пересохло. Поняв, что прежние догадки верны, он зажмурился, окончательно растеряв былое спокойствие и спесь:
— Ваше высочество, я осознаю свою вину. Казнить меня или миловать — на ваше усмотрение, но сотни тысяч жителей поместья Шуньчэн ни в чём не повинны.
Лянь Сюэхэ отозвался:
— Ты говоришь со мной о невиновности? Разве небесную кару навлёк я?
Гэ Юй:
— Ваше высочество!
Улыбка на лице Лянь Сюэхэ окончательно растаяла. Он резко схватил поданную ему чашу с горячим чаем и швырнул прямо в него; на болезненно-бледном лице лишь у уголков глаз проступил алый след:
— Будучи правителем управы Тринадцати городов поместья Шуньчэн и главой медицинской секты, ты обязан был исцелять людей и спасать жизни, но из страха смерти сам же разграбил вверенное тебе добро, поглотив ци Пурпурного Светила, лишь бы продлить свою собачью жизнь! Теперь, когда всё раскрылось, ты вспомнил о жизнях простого народа, чтобы прикрыться ими? Приполз ко мне на пороге гибели — неужто совесть не жжёт от таких речей?
Грохот.
Фарфор разлетелся на куски, метко полоснув Гэ Юя по лицу.
Лянь Сюэхэ прерывисто дышал, глядя на него сверху вниз, и в его узких глазах сквозил холод, точно он взирал на неодушевлённый предмет.
— Ничтожество, даром проедающее хлеб. Тварь.
Одеяния Гэ Юя промокли от горячего чая, его поносили в лицо, но он не смел проронить ни слова в ответ.
От жара у Лянь Сюэхэ кружилась голова. Осыпав его упрёками, он совершенно лишился сил, тяжело дыша, словно задыхался.
Лин Чанфэн попытался шагнуть вперёд:
— Ваше высочество…
Но Лянь Сюэхэ лишь махнул рукой и подозвал стоявшую в отдалении марионетку-фармацевта:
— По… подойди.
Инь Цай пристально посмотрел на его лицо и лишь затем неспешно подошёл, поддержал его, позволив полулежать в своих объятиях, и прижал ладонь с духовной силой куньлуньского дерева к хрупкой спине, выравнивая дыхание.
Смешанный с грязью Гэ Юй чувствовал, как утекают мгновения, а занесённый над головой меч вот-вот сорвётся и лишит его жизни.
Поневоле подобрав полы одежд, он опустился на колени у ложа и с глухим стуком ударился лбом о пол.
— Молю ваше высочество сжалиться над подданными Хунпаня и явить милость спасения.
Лин Чанфэн давно замер в оцепенении, растерянно глядя на Гэ Юя.
Будучи на редкость сообразительным, из этих немногих фраз он мгновенно понял, зачем господин велел Тао Сяо привести Лин Фуяо.
В поместье Шуньчэн недоставало ци Пурпурного Светила, и чтобы развернуть барьер Пурпурной Таинственности, ци Пурпурного Светила в теле Лин Фуяо была самой подходящей и доступной.
В то же мгновение глаза Лин Чанфэна налились кровью от ненависти, ему захотелось броситься и растерзать Гэ Юя.
Если бы Лянь Сюэхэ вовремя не забрал сестру, разве осталась бы Лин Фуяо в живых?!
Лянь Сюэхэ холодно взирал на Гэ Юя, зная, почему тот чувствует себя уверенно.
Стоит небесной каре пасть, как все жители Тринадцати городов управы Шуньчэн обратятся в прах. Лянь Сюэхэ, будучи третьим принцем Хунпаня, при всём своём безрассудстве не мог бросить людей на верную смерть.
Лянь Сюэхэ поднял руку, подзывая Гэ Юя ближе.
Тот на коленях подполз к постели.
Тело Лянь Сюэхэ походило на пылающую печь, от него веяло обжигающим жаром. Он поднял руку и отвесил Гэ Юю звонкую оплеуху, после чего ледяным тоном произнёс:
— Запомни: не зарься больше на то, что тебе не принадлежит.
Стиснув зубы, Гэ Юй стерпел позор:
— Слушаюсь.
Инь Цай нахмурился, со сложным чувством глядя на Лянь Сюэхэ.
…Лишь с запозданием он осознал, что дневная сделка вовсе не была такой грязной и низменной, как ему казалось.
Лянь Сюэхэ снял с пояса бусину из фиолетового нефрита, хранившую в себе присущую исключительно ему императорскую ци Пурпурного Светила.
Гэ Юй неслышно выдохнул и с почтением протянул руки.
Лянь Сюэхэ подбросил фиолетовую нефритовую бусину, но бросил её Лин Чанфэну:
— Чанфэн, ступай и активируй барьер Пурпурной Таинственности.
Лин Чанфэн опешил.
Лицо Гэ Юя сделалось ужасно мрачным, будто ему влепили пощёчину наотмашь, щёки нестерпимо жгло.
Лин Чанфэн тотчас отозвался:
— Слушаюсь, ваше высочество.
Небесная кара приближалась, и Гэ Юю было не до унижений. Наспех поклонившись, он поднялся, намереваясь уйти вместе с Лин Чанфэном.
Лянь Сюэхэ невозмутимо произнёс:
— Чанфэн, твой дядя долго болеет, память у него ослабла: вещи, которые он брал у меня «взаймы» все эти годы, он совершенно позабыл вернуть. Оказавшись в поместье управы Шуньчэн, не забудь облегчить заботы дяди и прихвати их с собой.
Лин Чанфэн не понял сокрытого смысла, но, видя, как посерело лицо Гэ Юя и как тот едва устоял на ногах, догадался: речь идёт о невероятно ценной вещи.
В душе он холодно усмехнулся:
— Чанфэн непременно исполнит наказ.
Лянь Сюэхэ щелчком отправил оставшийся иероглиф «фэн» в руки Лин Чанфэна и небрежно бросил:
— Возвращайся скорее.
Лин Чанфэн:
— Слушаюсь.
Стоило чужакам уйти, как изнемогшее тело Лянь Сюэхэ, с трудом державшееся прямо, мигом лишилось опоры: увядший стебель лотоса повалился назад и был безупречно подхвачен руками Инь Цай.
То ли от бредового жара, то ли взаправду, но Лянь Сюэхэ показалось, будто марионетка смотрит на него со странным, сложным выражением, полным противоречивых чувств.
У этого искусственного создания вечно случались сбои, так что Лянь Сюэхэ не придал значения и хрипло выдавил:
— Воды…
Фармацевт не стал безучастно смотреть со стороны и не принялся срамить его словом «паинька», а лишь молча налил тёплой воды и, неуклюже придерживая затылок, поднёс к его губам.
Ноль Двадцать Два поразился:
[Ты вот так просто отпустил Гэ Юя?]
Лянь Сюэхэ небрежно отозвался:
— Ему не жить.
После этой схватки Ноль Двадцать Два наконец понял, что хозяин, хоть и выглядит ненадёжно, на деле соображает лучше всех: раз сказал, что Гэ Юй не жилец, значит, тому не оставят ни единого вздоха, и завтра ему незачем попусту тревожиться.
Лянь Сюэхэ шевельнул кадыком, сделал пару глотков и отвернул голову, показывая, что больше не хочет.
Всего лишь пара глотков, а он взмок от пота и, совсем обессилев, уткнулся лицом в грудь марионетки, оставив на виду лишь половину изящного профиля.
Инь Цай опустил взгляд.
Хрупкое тело больного прижалось к нему, тонкое, почти невесомое, словно бумажный лист; ощущая ладонью спину, он чувствовал медленные удары сердца.
И всё же эта бренная плоть простого смертного заставила заносчивого Гэ Юя пасть на колени с мольбами о пощаде.
Предсказать небесную кару, просчитать людские сердца, заманить врага в ловушку, притвориться, будто меняешь сердце фармацевта на Лин Чанфэна, а затем парой фраз заставить этого никчёмыша в слезах служить себе…
Каждый шаг — без единой капли крови.
Пусть этот человек был врагом, сердце Инь Цай отчего-то глухо ёкнуло.
В Девяти диких землях обитал лишь безмозглый человекоподобный скот, выживавший против череды небесных кар лишь благодаря собственной живучести; дикая мощь и взаимная резня ради территорий составляли основу их существования.
Инь Цай до тонкостей постиг волчьи законы, преклонение перед силой пустило корни в самой глубине его существа, с первых воспоминаний он привык к жестоким кровавым схваткам плоть к плоти.
…И впервые в жизни осознал, что искусное владение умом способно ошеломлять и восхищать ничуть не меньше.
Вспомнив, как днём равнодушно взирал на то, как тот тонет, Инь Цай испытал редкий для себя, неловкий укол стыда.
Лянь Сюэхэ перевёл дух в его объятиях и болезненно протянул:
— Я хочу омыться.
Ноль Двадцать Два не удержался от увещеваний:
[У тебя же сильный жар! Мыться в такое время — только болезнь усугублять, мозги себе спечёшь!]
Лянь Сюэхэ в полудрёме отозвался:
— Бедняжка, так вот отчего твой ум усох до такого состояния — в детстве переболел. Моя вина, ты и так приложил все силы, чтобы оправиться до нынешнего уровня, мне не стоило ждать от тебя слишком многого. Ступай лепить куличики.
Ноль Двадцать Два:
[…]
У него что, ядовитый язык — пассивный навык? Горит в таком бреду, а всё равно не забывает облаять.
Инь Цай спал и видел, как этот человек отдаст концы от хвори, и уже открыл рот, чтобы согласиться.
Однако с губ сорвалось совсем иное:
— …Омоешься, когда спадёт жар.
Лянь Сюэхэ не переносил ощущения липкости на коже и распорядился:
— Это приказ.
Поджав губы, Инь Цай был вынужден подхватить его на руки и понести к горячему источнику на заднем дворе.
У Лянь Сюэхэ не осталось сил даже разомкнуть веки, он вяло дремал, пока его несли к источнику; близилась полночь, и в воздухе разливалась сырость недавнего дождя.
Инь Цай подошёл к самому краю горячего источника.
Но стоило ему остановиться, как горячее тело в руках внезапно одеревенело: Лянь Сюэхэ почти инстинктивно вскинул руки, намертво обвил его шею и уткнулся лицом в ключицу, судорожно хватая ртом воздух.
Ощутив, как тело Лянь Сюэхэ сотрясает крупная дрожь, Инь Цай на миг замер.
…Он боится воды.
#
http://bllate.org/book/32640/4035733
Готово:
