Кровать, постельные утехи... Это что же, он признался, что привёл домой любовника? В состоянии шока Уэллс даже забыл защитить себя:
— Мне всего сорок один.
Среди тридцати шести архонтов необъятной империи не было никого моложе его. Неужели говорить, что он стар, — это уже перебор?
— Сорок один, — повторил Хорвис, а затем потрепал Туаня по волосам и спросил: — Ты говорил, тебе сколько?
Каким боком тут вообще он?
— Девятнадцать, — отозвался Туань и продолжил отчаянно пытаться зарыться глубже.
— Девятнадцать. — Словно опасаясь, что Уэллс из-за преклонного возраста страдает тугоухостью, Хорвис нарочито тяжело выделил голосом каждый слог.
Шок Уэллса только усилился.
Хорвис, мимоходом прижимая Туаня книзу, безмятежным тоном произнёс:
— Ты старше него на двадцать лет и два года. Женись ты пораньше, вполне мог бы обзавестись сыном его возраста.
— Жениться в двадцать два? Да это не рано, это поздно! Ой, я забыл, ты же перешагнул стандартный возраст вступления в брак аж на шесть лет, являясь редким образцом засидевшегося в холостяках великовозрастного юноши, — не остался в долгу Уэллс и язвительно парировал: — Наверное, именно поэтому тебе и не хватает элементарных знаний о браке и романтических отношениях.
— Возможно, мне действительно не хватает житейской мудрости, — улыбнулся Хорвис, — но по крайней мере я знаю, что в чужие комнаты нужно стучать, а видя, что люди заняты важным делом, следует проявить вежливость и удалиться.
Уэллс: «...»
— Каким это еще важным делом вы были заняты?!
Туань наконец вынырнул из-под одеяла. Набрав в легкие свежего воздуха, он повернул голову:
— Точно, каким таким важным делом?
Хорвис скосил глаза и уставился на него.
Туань без тени смущения посмотрел в ответ.
Наверное, это был первый раз, когда они так внимательно разглядывали лица друг друга, изучая чужие черты.
Оба долго и молча смотрели друг на друга.
Хорвис поднял руку и ухватил Туаня за подбородок. На еще по-детски наивном лице уже проступали резкие линии и правильные контуры, но всё же сохранялись мягкие округлости и пухлые щеки.
На ощупь они оказались весьма приятными.
Хорвис заговорил спокойно:
— А как ты думаешь?
Туань с брезгливым выражением стряхнул его руку и пробормотал:
— Лучше бы подумал хорошенько, как мне компенсировать ущерб.
Уэллс: «...»
Будучи одним из самых молодых архонтов империи и главой Семьи Горан — древнейшего из всех имперских аристократических родов, — он еще никогда не испытывал подобного унижения!
Эти два сопляка прямо перед ним ведут себя так, словно вокруг никого нет, и вовсю флиртуют друг с другом!
И к тому же в постели!
Где это видано, чтобы явившиеся старшие родственники не могли дождаться, пока хозяева встанут и примут гостя!
— Это просто возсмутительно, я отказываюсь с этим мириться! — Трость Уэллса вновь тяжело ударилась о пол. Он покачал головой и строго произнес: — Даю тебе двадцать минут, Хорвис. Через двадцать минут жду в кабинете с отчётом!
С этими словами он резко развернулся и ушел, не желая больше находиться в одной комнате с этой бесстыдной молодежью.
Однако в спину ему долетел голос Хорвиса:
— Подожди, дядя.
Дядя... Хорвис уже очень давно не называл его дядей. Сердце Уэллса слегка дрогнуло, и он было собрался остановиться, как услышал ленивый голос племянника:
— ...Двадцать минут не хватит.
Уэллс: «...»
Уэллс ускорил шаг.
— Тогда тридцать минут!
Уэллс открыл дверь — и прямо перед ним рухнула целая гроздь рабочих муравьев.
Они скривились и залепетали приветствия:
— ...Ве-вечер добрый, уважаемый глава дома!
Мрачный Уэллс, словно заправский фехтовальщик, принялся вытыкать их тростью за порог:
— А ну пошли вон отсюда!
— Ой! Х-хорошо!
Сразу за этим дверь спальни со стуком захлопнулась.
В комнате остались только Хорвис и Туань.
Оперевшись подбородком о руку, Хорвис поинтересовался:
— Это что же я тебе задолжал?
Туань не верил своим ушам:
— Ты еще и спрашиваешь?!
Он ткнул пальцем в собственное плечо, а затем через одеяло хлопнул по все еще ничего не чувствующей ноге — раздалось два шлепка. Ну вот, теперь из-за этого шума из-за двери снова донесся отчаянный вопль:
— Отставить подслушивание, все за мной!
— А, хорошо, глава... Ой-ой, еще минуточку, секундочку... Ухожу, ухожу!
Они переглянулись и умолкли.
Убедившись, что за дверью воцарилась тишина, Хорвис произвел:
— Я вколол тебе первоклассное экстренное средство. При трещинах и переломах костей такая травма заживет в два счёта.
— От силы дней десять... — Он окинул Туаня оценивающим взглядом и, вероятно, вспомнив, что конституция у того отличается от его собственной, поправился: — Максимум полмесяца, и ты сможешь бегать, прыгать, таскать тяжести — так, будто никогда в жизни и не калечился.
— Правда?
Туань отнесся к этому скептически.
Медицинский уровень в этом мире просто пугал: примитивный, но чертовски эффективный. Какое-то чудо-средство исцеляло все болезни разом, избавляя даже от хирургических операций.
— Стал бы я тебе врать.
Хорвис приподнялся и на коленях перебрался в ножное конец кровати.
— Вместо этого тебе, кажется, стоит подумать о других вещах.
Туань, все еще опущенной головой массировавший плечо в надежде ускорить выздоровление, не заметил, чем тот занят. Услышав его слова, он удивленно поднял глаза:
— О чем?
Щелк.
Хорвис выпрямился и хлопнул в ладоши.
Туань непонимающе смотрел на него.
А затем перевел взгляд на собственную правую ногу, которая из-за отсутствия чувствительности даже не позволила ему заметить момент, когда ее одолели оковы.
На щиколотке ярко блестел серебряный браслет, другой конец которого уходил к металлическому кольцу, вмонтированному в основание кровати.
Какой вообще нормальный человек станет вделывать в ножки кровати металлические кольца?
И какой нормальный человек будет прятать в постели кандалы?
Лицо Туаня выразило целую бурю эмоций, сменявших друг друга со скоростью ветра.
Хорвис нашел это забавным и любезно пояснил:
— Цепь под кроватью выдвижная и довольно длинная, в туалет сходить она не помешает.
Однако Туань вовсе не выглядел утешенным.
Он с неверием посмотрел на Хорвиса, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде затаенной обиды.
Впрочем, возможно, Хорвису это просто показалось.
Туань окинул взглядом ножные кандалы, тяжело вздохнул и снова посмотрел на Хорвиса.
— И надолго это?
Способность к адаптации у него была неплохой: раз уж изменить происходящее нельзя, оставалось лишь смириться.
Хорвис оценил это по достоинству.
Поэтому ответил без утайки:
— Пока я не выясню, какого чёрта тебя занесло в Клык, Отвергнутый Богами.
— Клык, Отвергнутый Богами?
Туань повторил название.
Хорвис приподнял бровь:
— Судя по твоему тону, ты понятия не имеешь, что это за место?
— Знаю, — улыбнулся Туань. — Это же та самая местность, где мы повстречались.
Стоило ему это произнести, как Хорвис, напротив, умолк. Долго всматриваясь в лицо парня, он наконец выдал странным тоном:
— Ты и вправду не знаешь, что такое Клык, Отвергнутый Богами.
Кабинет.
Уэллс задумчиво разглядывал фоторамку.
В нее была вставлена выцветшая фотопленка — почему-то ее не стали печатать обычным способом, а вместо этого заключили прямо между двумя стеклами как памятный сувенир.
Черно-белые линии на плёнке запечатлели следующую картину:
Снова Красное поместье, его сад, где пышно цветут тюльпаны. Белые качели взмыли ввысь — судя по всему, кто-то только что спрыгнул с них. Прямо перед качелями улыбаются мужчина и женщина, каждый держит по ребенку: мальчик и девочка. Девочка корчит рожицу в объектив, а мальчик разинул рот и горько плачет.
На вид — самая обычная семейная фотография.
Если присмотреться внимательнее, можно заметить, что Уэллс очень похож на того маленького мальчика: у них обоих зеленые глаза и золотистые волосы. Но если уж на то пошло, гримасничающая девочка обладала точно такими же сияющими на солнце золотисто-белокурыми волосами и изумрудными глазами.
— вечно ты доставляешь мне проблемы...
Бормоча себе под нос, Уэллс перевернул рамку лицевой стороной вниз.
Тук-тук. Хорвис постучал в дверь.
— Тебя обязательно стучать у меня перед носом?
Насупившись, спросил Уэллс. Он ведь специально оставил дверь распахнутой — более того, распахнул настежь дверь всего кабинета! Но нет, Хорвису непременно нужно было встать на пороге и демонстративно постучать.
Прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, Хорвис ответил:
— Если бы я не постучал, ты бы снова начал ворчать, что я не знаю элементарных приличий?
— Приличия и твой стук в дверь связаны слабовато.
Уэллс поднял руку и потер переносицу, источая усталость каждой клеточкой:
— Заходи.
— Не нужно, я постою здесь, — не сдвинулся с места Хорвис. — Все равно в доме никого нет.
— ...Я сказал: заходи.
Уэллс не собирался повторять дважды.
Хорвис бросил на него взгляд, медленно шагнул вперед и...
— Закрой дверь.
Вновь потребовал Уэллс.
Хорвис закрыл дверь.
— Тебе обязательно, как жабе, двигаться только после пинка?
Уэллс был крайне недоволен.
Хорвис даже хуже жабы: ту хоть толкни — прыгнет, а Хорвис порой делает вид, что оглох и ослеп, и пинать его приходится несколько раз.
Вот и сейчас, не желая иметь дело с Уэллсом, он прошел прямо к одноместному креслу напротив письменного стола и опустился в него.
Уэллс кашлянул в кулак и произвел:
— Ну а теперь доложи о сегодняшних делах.
Хорвис поднял голову и в упор посмотрел на Уэллса.
Перед ним было лицо, столь похожее на его собственное, разве что челюсть чуть массивнее, черты резче, а в уголках глаз залегло куда больше следов от бурь, пронесенных сквозь годы.
— Как к начальнику? Или как к дяде?
Поинтересовался Хорвис.
Уэллсу не слишком нравилась эта казенная манера, которую Хорвис временами выставлял напоказ, но спорить было бесполезно. Сквозь зубы он выдавил три слова:
— А как ты думаешь?
Молодой человек, взбрыкнувший из-за дурного настроения, имеет полное право не отчитываться перед родней о личных делах и графике. Но на военной службе у подчиненного нет права говорить командиру нет.
http://bllate.org/book/29778/3623443
Готово:
