Цзинь Хо, забери его обратно.
Получивший приказ Цзинь Хо направился к Чэнь Цзинси, а тот внезапно выхватил кинжал и приставил к собственному запястью.
Не подходите!
Лезвие прижалось так сильно, что на внутренней стороне тонкого запястья выступила яркая кровавая полоса.
Он закричал на них сквозь ледяной ветер: Сделаете еще хоть шаг, и я покончу с собой!
Лян Пиншэн прищурился, и его тон прозвучал несколько холодно.
Ты мне угрожаешь?
Чэнь Цзинси горько усмехнулся: Да. Я угрожаю.
Какой похвальный запас смелости.
Неужели ты думаешь, что я не смогу этого сделать?! Неужели ты, Лян Пиншэн, и впрямь считаешь, что способен контролировать всё под небесами?!
Неизвестно откуда взявшиеся силы заставили Чэнь Цзинси спотыкаясь броситься на него, но промокшие пижамные штаны оказались слишком тяжелыми и снова затянули его обратно в мокрый песок.
Плесь.
Волна взметнулась на полметра в высоту и обрызгала его растрепанные волосы.
Внешне безумный, он тем не менее был способен четко и хладнокровно разыграть свою последнюю карту. Лежа на животе, он издал пронзительный смех, а кинжал был намертво приставлен к запястью, словно приваренный.
До чего же ты смешон, Лян Пиншэн. Если ты меня остановишь, через десять минут здесь появятся полицейские, и если только ты не сможешь избавиться от моего трупа за десять минут, тебе до конца жизни не отмыться от своего преступления!
Ты еще и полицию вызвал?
Пронзительный вой сирены приближался издалека. Лян Пиншэн слегка склонил голову, и тусклый свет осветил лишь его холодный и четкий подбородок — невозможно было понять, улыбается он или злится.
Вместе с полицией прибыл и рыболовецкий баркас, на котором они спасались бегством. Огромное судно приближалось к порту, и люди на палубе водили из стороны в сторону прожектором.
Стоило этому лучу света коснуться его, как волна радости от чудом спасенной жизни полностью накрыла Чэнь Цзинси. Его густые ресцы слегка затрепетали, и рука, сжимающая кинжал, внезапно расслабилась.
Тук.
В момент, когда кинжал упал на землю, сцена снова сменилась — на этот раз в шумном офисном здании, где он в разорванной одежде метался словно безумный.
Ты слышал? Чэнь Сунхай умер.
Ага. Как он умер?
Бросился в море.
Самоубийство?
Мне кажется, какое же это самоубийство? Кто не знает Чэнь Сунхая? Этот законченный эгоист разве покончил бы с собой? Кто угодно, но только не он.
Тогда в чем же дело?
Наверняка нажил слишком много врагов.
Его смерть — ладно еще. А вот сыну его поистине не повезло, ему же нынче сдавать выпускные экзамены.
Отец умер, какая тут к черту учеба?
Как зовут его сына?
Эй, тот парень, что только что пробегал мимо...
Чэнь Цзинси.
Чэнь Цзинси бежал запыхавшись и с размаху распахнул дверь финансово-контрольного отдела в самом конце коридора.
Он прижимал руку к исступленно бьющемуся сердцу, а пот стекал по лицу вместе с влажными прядями волос.
Старший братец Лян, у меня больше нет отца, что же мне делать?
В ответ ему была лишь тишина.
В комнате никого не было. Стоявшая на солнце монстера приветливо склонила к нему листья, а на письменном столе, прислоненном спиной к свету, аккуратно лежал дневник.
Старший братец Лян?
Чэнь Цзинси не удержался и направился к рабочему столу Лян Пиншэна. Интуиция подсказывала ему, что продолжать нельзя, но жгучее любопытство все равно заставляло протянуть руку к тому дневнику.
Это был дневник, внешне напоминавший календарь, в левом нижнем углу обложки которого небрежно красовалось иероглиф Лян. Если бы не то обстоятельство, что он лежал на столе Лян Пиншэна, Чэнь Цзинси принял бы его за самый обыкновенный календарь.
В тот самый миг, когда он взял дневник в руки, окружающая обстановка мгновенно сжалась, и он оказался в ловушке в некоем потустороннем пространстве. Пространство напоминало невидимый куб, заточивший его внутри, и в нем даже самый слабый вздох ударялся о стены и возвращался эхом, а стук его собственного сердца в замкнутом пространстве отдавался все громче и яростнее.
Страх перед неизведанным вступил в жестокую схватку с диким сердцебиением и его собственным любопытством. Кончиками пальцев он едва коснулся поверхности дневника из кожи буйвола, подцепил уголок обложки и раскрыл его.
Бросившиеся в глаза иероглифы были острыми, как лезвие, и каждая строка сочилась кровью:
— Я ненавижу Чэнь Цзинси, ненавижу Чэнь Сунхая.
— Я непременно заставлю их сдохнуть мучительной смертью.
— Клянусь.
Иероглиф «ненавижу» был выведен с такой силой, что чернила проступили сквозь несколько страниц.
Его охватило головокружение, он тут же отбросил дневник и, обхватив живот, зашелся в сухих позывах.
Что это?
Нет.
Здесь явно что-то не так.
Старший братец Лян?
Тяжелый удар заставил его подсознательно отвергнуть всё происходящее. В затуманенном слезами поле зрения снова возник знакомый силуэт.
Мужчина застыл в дверном проеме, его спина по-прежнему была прямой и несгибаемой, а на благородном лице, чья красота казалась дарованной самой природой, невозможно было прочесть ни радости, ни гнева.
Ты читал? — голос Лян Пиншэна звучал невероятно спокойно, так, словно он спрашивал, пообедал ли тот.
Он не смотрел на него, устремив взгляд лишь на валявшийся на полу дневник, а затем подошел и поднял его.
Чэнь Цзинси бессознательно качал головой: Старший братец Лян, скажи мне, что это неправда.
Это правда.
Нет... нет, ты мне лжешь... У меня больше нет отца... Я... — его зрачки сузились, он вдруг что-то вспомнил, снова схватил дневник и распахнул его.
Ненависть?
Словно обезумев, он вырвал эту страницу и разорвал ее в клочья.
Обрывки упали между ним и Лян Пиншэном, воздвигнув между ними непреодолимую пропасть.
Старший братец Лян, я ведь теперь могу полагаться только на тебя...
Цзинси, о чем ты говоришь?
В этом кубе, где каждый выдох втягивался собеседником, оставались только они двое.
Лян Пиншэн, глядя на него свысока, сжал его горло, заставляя запрокинуть голову: До сих пор ты остаешься настолько наивным и всё еще не принял реальность?
Нет...
Реальность такова, что твой отец уже мертв, — спокойно произнес Лян Пиншэн. — Я убил его, и что с того?
Ты полагаешься на меня? Отлично, я как раз и добивался такого эффекта. Полагайся на меня и в то же время изнывай от бесконечных мук.
Чэнь Цзинси смотрел на шевелящиеся губы Лян Пиншэна, но его голос казался ему до жути чужим.
Хотя каждое слово было ему знакомо, соединенные вместе, они напрочь отказывались складываться в понятный смысл.
Потому что я ненавижу тебя. Чэнь Цзинси, я ненавижу тебя. Я завидую тебе, завидую так сильно, что ночами напролет не могу уснуть. С какой стати ты родился в роскоши и изобилии, а я должен был карабкаться на свое нынешнее положение исключительно тяжелым трудом?
Одинокая слеза скатилась по высохшему уголку глаза Чэнь Цзинси и упала на большой палец Лян Пиншэна.
Лян Пиншэн замер и внезапно наклонился.
Его дыхание было совсем близко — так близко, человек, овладеть образом которого он когда-то мечтал в недосягаемых фантазиях, находился на расстоянии вытянутой руки. Почему же сердце так невыносимо болело?
Запомни, Цзинси. Пока я жив, тебе придется смотреть на меня только так, запрокинув голову, — чеканя каждое слово, произнес он. — Я ненавижу тебя. Дать тебе умереть было бы слишком большой поблажкой, поэтому ты проживешь всю свою жизнь в моей тени — вплоть до самого дня своей смерти.
Чэнь Цзинси растянул губы в улыбке и вдруг громко рассмеялся. Ему ведь не полагалось радоваться, что же с ним такое? Смех не удавалось остановить, он оказался полностью обнажен и беззащитен под ладонью Лян Пиншэна, и даже его слезы превратились лишь в игрушку для чужого развлечения.
Лян Пиншэн, — лицо Чэнь Цзинси перекосило от судорожного смеха. — Ты животное.
Дзынь.
Сон рассеялся.
Брошенный на центральную консоль мобильный телефон непрерывно вибрировал.
Чэнь Цзинси взял его в руки: там было полно сообщений от Жэнь Цзинчэна, штук двадцать, не меньше, судя по всему, тот начал забрасывать его ими еще пока он спал.
Ему было лень пролистывать то, что было в самом начале, и он сразу перешел к последнему сообщению, бросив на него взгляд — остатки сна испарились без следа.
Жэнь Цзинчэн: Только не говори, что ты переспал с этим ублюдком по фамилии Лян.
Псих.
Чэнь Цзинси выругался.
Воображению Жэнь Цзинчэна позавидовал бы любой писатель-романист: стоило ему всего на несколько часов перестать отвечать на сообщения, как он уже успел в красках вообразить сюжет о наставленных ему рогах?
Чэнь Цзинси: Не вынуждай меня набить тебе морду.
Жэнь Цзинчэн ответил почти мгновенно: Я виноват, Сяо Си, возвращайся.
Жэнь Цзинчэн: Прости, что сегодня утром рылся в твоих вещах без спроса.
Ах, вот оно что.
Впрочем, Чэнь Цзинси уже не сердился, он не возвращался домой лишь потому, что бросить громкие слова утром, а вечером приползти поджав хвост казалось ему слишком жалкой картиной.
В нем все еще теплились некоторые замашки избалованного молодого господина — например, поссорившись, он никогда не шел на примирение первым, ожидая, пока его трижды позовут и станут упрашивать, прежде чем появится хоть намек на смягчение.
Это проистекало из дурных привычек, привитых ему еще в ранние годы.
Стоило повару приготовить блюдо с ингредиентом, который он терпеть не мог, как он кривил лицо до тех пор, пока дворецкий не начинал униженно молить о прощении, и только тогда он милостиво соглашался: Больше чтоб неповадно было.
Теперь же у него не осталось прежнего влияния, чтобы заставлять окружающих ходить за ним по пятам и уговаривать. Увы, привычки не возникают за один день, и раз уж он обзался столь упрямым и скверным нравом, остаток жизни придется расплачиваться за это.
Чэнь Цзинси уставился на экран телефона, продолжая ждать следующей реплики от Жэнь Цзинчэна.
Он думал: стоит Жэнь Цзинчэну написать еще хоть слово, и он его простит.
Однако прошло, казалось, целое полвека — пальцы Чэнь Цзинси, сжимавшие телефон, уже онемели от напряжения, — а Жэнь Цзинчэн так ничего и не ответил.
Блядь.
Чэнь Цзинси отбросил телефон. Плевать. Раз ему всё равно, то и я не стану унижаться.
Пожалуй, так и останусь ночевать в машине.
Из-за того, что слезы, пролитые во сне бессознательно, высохли под воздействием кондиционера, уголки глаз Чэнь Цзинси закололо, и он выключил его.
Опустив стекло, он уже собирался достать сигарету, как вдруг заметил за окном знакомого человека.
Гун Шуминь всё так же был облачен в свою безупречно чистую клетчатую рубашку, лишь бриллиант в его правом ухе сверкал в ночной темноте еще ярче.
Закинув за плечо гитару, чехол которой был размером с половину его роста, он наклонился и бросил вопросительный, мимолетный взгляд в опускающееся по дюйму автомобильное стекло.
И как раз вовремя застал Чэнь Цзинси, зажавшего в зубах сигарету.
Встретившись взглядами, Гун Шуминь усмехнулся — словно игровой персонаж, выбравшийся за пределы двумерной стены, он до того напугал Чэнь Цзинси, что тот чуть не прикусил фильтр пополам.
Привет тебе, братец Чэнь?
Глава 7 Бар
Что за нелепое совпадение? Стоит приехать на море, и тут же нарываешься на знакомых?
Уголки рта Чэнь Цзинси судорожно дернулись.
Читая сообщения, он совершенно потерял счет времени, а теперь, услышав упрек Гун Шуминя: С чего это ты в час ночи околачиваешься на улице? — поспешно зажег экран телефона, чтобы проверить время.
Ох ты ж чёрт. И впрямь глубокая ночь, сколько же он проспал?
А ты сам-то почему на улице? — Чэнь Цзинси перевел стрелки обратно.
Гун Шуминь слегка приподнял висевший за спиной чехол с гитарой: Я в бар направляюсь.
http://bllate.org/book/29359/3565826
Готово:
