Погодите-ка… Кашель… Я должна была уйти еще год назад, но, цепляясь за этот цветок, влачу жалкое существование до сих пор. Госпожа Линь, на самом деле у меня на сердце всё как на ладони…
Госпожа Чэн замерла. Неизвестно откуда взялись силы, но ее исхудавшее запястье мертвой хваткой вцепилось в Линь Чжицин, так что та некоторое время не смела пошевелиться.
— Кхе-кхе… А Фэй — девочка необычная. Если она всю жизнь… кхе-кхе… будет прозябать рядом со мной, это лишь погубит ее таланты. Я знаю, кхе-кхе… она не принадлежит этому месту…
Кашляя, Госпожа Чэн придвинулась к самому уху Линь Чжицин и тихо произнесла:
— Госпожа Линь, кхе-кхе… прошу вас об одном последнем одолжении.
Тяжелая зима пришла слишком быстро. Гору Бессонницы окутали плотные слои белоснежного инея и ледяной крупы, а вместе с этой метелью на землю опустились кружащиеся в воздухе погребальные деньги и закутанная в траурные одежды Чэн Фэй.
Она казалась совсем хрупкой в своих белых одеяниях, дрожа от пронизывающего холода посреди ледяной пустыни. Лишь пара глаз, выглядывавших из бушующей снежной бури, была чиста, как родник, и полна бесконечной растерянности и испуга.
Уход Госпожи Чэн из жизни оказался внезапным, но в то же время вполне закономерным…
И хотя наступил новый год, вся гора погрузилась в траурное белесое убранство.
Питать и поддерживать души усопших само по себе считалось делом дерзким и противоестественным, что уж говорить о семилетней Чэн Фэй, у которой отродясь не было столь исполинской силы.
В тот день Линь Чжицин, предчувствуя, что Госпоже Чэн осталось недолго, так и не решилась поведать ей страшную правду. А может быть, для самой Госпожи Чэн знание или незнание уже ничего бы не изменило.
Ведь ее любовь к А Фэй оставалась неизменной.
Неумело скрываемые синяки на руках Госпожи Чэн, смесь страха и тревоги при одном упоминании отца девочки, небрежно брошенные глиняные кувшины из-под вина в ветхой деревянной хижине…
Пьющий, распускающий руки отец, у которого не было никакой постоянной работы.
Линь Чжицин не могла сказать, что была совсем лишена личных мотивов.
В тот самый миг, когда все живые существа праздновали наступление нового года, Чэн Фэй шаг за шагом вошла в деревянную хижину Линь Чжицин навстречу метели, после чего опустилась на колени, склонила голову, снова опустилась на колени и вновь приникла лбом к полу.
Когда она поднялась, по ее щекам уже катились две дорожки прозрачных слез.
Линь Чжицин помолчала какое-то время и наконец заговорила:
— Раз уж Госпожа Чэн поступила так… у меня тоже нет другого выхода. Тебе… остается лишь смириться со смертью близкого.
А Фэй стояла на коленях, суставы ее пальцев побелели от холода, губы посинели, и лишь широко раскрытые глаза неотрывно, без единого моргания следили за Линь Чжицин. Она робко, дрожащим голосом произнесла:
— Наставница, вы можете приютить меня еще на одну ночь?
В конце концов та тяжело вздохнула:
— Мм.
Некоторые рождаются драгоценными цветами, которых холят и лелеют в оранжереях, надежно укрывая от любых бурь, делая кроткими и нежными.
Мягкие и добродетельные женщины не должны иметь шипов — они обязаны изо всех сил демонстрировать окружающим свою хрупкость и покорность, ведь взрослые любят именно таких девочек.
Сдержанность, добродетель, почтительность, бережливость, уступчивость…
Так говорила матушка.
Этим наставлениям она следовала всю свою жизнь.
Чэн Тинвань в траурных одеждах медленно шла сквозь клубящуюся метель. Ее черные волосы насквозь вымокли от влаги, а тело окутывала пронизывающая до костей ледяная стужа, но она казалась совершенно нечувствительной к холоду, просто продолжая переставлять ноги.
— Поглядите, какая жалость, эта девочка в семь лет осталась сиротой без отца и матери. И как ей теперь жить дальше?
Невдалеке кто-то перешептывался, обсуждая чужие похороны и даже не пытаясь делать вид, будто они соблюдают приличия.
Кто-то поддакнул:
— Тьфу, да что ты о ней говоришь, она же с пеленок — исчадие беды! Ты разве не видел, что творилось, когда она родилась? На небе висела баснословно красная луна! Будто змеиный глаз, высматривающий людей внизу, а вокруг места, где рожала эта Госпожа Чэн, вились тучи воронья. И как же они орали — жуть берет!
— Черные-черные вороны целых три дня кружили над крышей, и все три дня солнце не показывалось, а ливень лил как из ведра…
Не успели они договорить, как маленькое исчадие несчастий поравнялось с ними, неся в руках черно-белую рамку для фотографии. На ее холодном лице не было ни единой эмоции, она даже не удостоила говоривших мимолетным взглядом.
Тот человек замер, а затем сплюнул:
— Тьфу, мерзкая тварь! Стоило этой Госпоже Чэн родить ее, как она слягла и начала таять на глазах, да и мужик из семьи Чэн помер при странных обстоятельствах. Сама подумай, разве эта мелкая не сгустила собственных родителей?
Вдруг сообразив, что болтать такое на похоронах не совсем уместно, тот человек неловко усмехнулся:
— Да ладно, совпадение просто…
Чэн Тинвань плелась в хвосте нескончаемой траурной процессии, а на онемевшем от холода лице едва проступала зловещая усмешка.
Сдержанность, добродетель, почтительность, бережливость, уступчивость.
Сдержанность, добродетель, почтительность, бережливость, уступчивость!
В этот момент она лютой ненавистью возненавидела все эти слова, а ее глаза застилало отчаяние. Та самая улыбка на губах разрывала остатки ее и без того потрепанных нервов.
Какая от них польза, от этой сдержанности, добродетели, почтительности, бережливости и уступчивости?!
Когда матушку тащили за волосы по траве, а тот ублюдок кулак за кулаком выплекивал на ней злость из-за потери заработка, могли ли заученные наставления защитить ее?
Могли ли они стереть жуткие, бросающиеся в глаза шрамы на ее теле?
Почему те самые соседи, к которым она всегда относилась с таким теплом, услышав и увидев это зверство, в один голос дружно притворились, будто ничего не слышали и ничего не видели?
Матушка всегда ко всем относилась хорошо, на ее лице неизменно играла улыбка, и если кому-то требовалась помощь, она срывалась с места первой. Но когда помощь потребовалась самой матушке…
Почему эти люди вмиг испарились?
Чэн Тинвань внезапно бросила взгляд на портрет матери в рамке, и в сердце ее поднялась горькая волна тоски. По идее, она должна была скорбеть, но пронизывающий до костей ветер не позволял даже пролиться слезам, и ее поминкам словно не было места в этом мире.
Она бесчисленное количество раз забивалась в угол.
Под звуки ругани. Под звуки неистовых воплей.
Даже закрывая глаза, под веками она отчетливо видела силуэт избиваемой матушки — слишком много раз ей довелось на это смотреть; даже затыкая уши, разрывающие душу крики боли все равно пробивались сквозь запах крови.
Спасите ее…
Спасите ее.
Спасите ее!
Ослепительно яркий цветок розы в ее руке возник именно так: спиралевидный кроваво-красный шип безжалостно вонзился в ногу того человека, заставив его, содрогаясь, присесть на корточки у стены и с неверием уставиться на жуткую рану.
Впервые ей показалось, что крики боли звучат так сладко, а струящаяся кровь приносит умиротворение.
Не меняя выражения лица, она силой мысли управляла розой в ладони, и шип мгновенно исчез, оставив после себя лишь устрашающий след.
Матушка…
Смотри.
Сдержанность, добродетель, почтительность, бережливость и уступчивость служат лишь кандалами для слабых.
Ее ресницы дрожали, точно крылья бабочки, но под этой опахальной тенью скрывались глаза холодные, как бездонный омут.
На ее губах застыла насмешливая улыбка.
Раз уж эти руки уже обагрены грехом и омыты в крови кровного отца, то всех этих тварей, посмевших потревожить покой матушки, тоже оставлять в живых не стоит.
Тонкие, словно нити, стебли розы бесшумно обвились вокруг обнаженной кожи тех людей, и улыбка на лице Чэн Тинвань стала еще шире.
С почти нежным выражением лица прижимая к груди портрет матери, она тихо, по слогам произнесла:
— Отправляйтесь… в ад.
Стоило лишь слегка понудить розу силой мысли, как стебли вопьются в плоть этих мерзких личинок, и пустые сплетни разом умолкнут.
Но в этот самый момент позади раздался женский голос — ленивый, как обычно, прохладный, словно летний ручей, что неспешно журчит в тишине:
— Дядя Ли, почему вы не идете встречать сына из школы? Его сегодняшние успехи в учебе оставляют желать лучшего, и сейчас он стоит в наказание за дверью.
Чэн Тинвань резко вскинула голову, силой мысли заставив стебли спрятаться.
— Ох ты ж! Совсем закрутился, забыл-забывал! Большое спасибо вам, учитель Линь!
— Пустяки.
Линь Чжицин стояла заложив руки за спину, а на ее губах по-прежнему играла едва заметная улыбка, вот только на этот раз в ней не было тепла — она не сводила глаз с розового стебля, спрятавшегося в рукаве мужчины.
Эта девчонка…
Ее нрав еще предстоит разглядеть.
Тон Линь Чжицин внезапно переменился: она окликнула спешно удаляющегося мужчину и, склонив голову в сторону удаляющейся Чэн Тинвань, мягко произнесла:
— Постойте, перед уходом извинитесь перед ребенком.
Ее мягкий голос звучал так убедительно и вкрадчиво, а на лице красовалось столь утонченное выражение, но мужчина все равно ощутил какую-то необъяснимую леденящую жуть, словно она только что открыто ему угрожала.
Чэн Тинвань вздрогнула, широко распахнув глаза, и ошеломленно обернулась.
Линь Чжицин не смотрела на нее, с улыбкой наблюдая за мужчиной. Уголки ее губ были застыли в неподвижной маске, и от этого выражения лицо мужчины на секунду скривилось:
— Да она всего лишь ребенок, с какой стати мне…
Словно обретя опору за спиной, шок сменился обидой. Слезы хлынули ручьем, Чэн Тинвань опустила глаза, уголки ее покрасневших веК подрагивали, грозя пролиться слезами:
— Я не ребенок.
Она всхлипнула, обращаясь к мужчине, но ее затуманенные влагой чистые глаза не отрываясь смотрели на Линь Чжицин:
— …Я исчадие беды, дядя Ли, вы ведь только что именно так и сказали.
Она что… просит о помощи?
От этого прямого, полного слез взгляда Линь Чжицин заерзала от неудобства, а ресницы затрепетали еще быстрее.
Пойманный с поличным Чэн Тинвань, мужчина при Линь Чжицин не смел буянить, поэтому лишь неловко улыбнулся:
— П-прости, учитель Линь, вы уж не обессудьте, ха-ха.
Но Линь Чжицин больше не смотрела на него и твердо произнесла:
— Дядя Ли, вы оговорились…
Сейчас она — моя ученица, и я, будучи наставницей, временно беру на себя защиту ее родителей. Я никому и ни под каким видом не позволю ее обижать. Ваши слова оскорбили ее, а не меня, поэтому извиняться передо мной нет никакой нужды. Как поступить дальше, вы и сами прекрасно понимаете, верно? — Закончив говорить, Линь Чжицин перевела взгляд на Чэн Тинвань, давая понять, что от мужчины требуются извинения.
Лицо мужчины побагровело, и он запинаясь выдавил из себя:
— …Прости. Поистине прости меня.
Линь Чжицин подняла взгляд, все с той же отстраненной улыбкой бросив мимолетный взгляд на еще не успевший показаться из рукава мужчины розовый стебель, а затем на всё еще плачущую Чэн Тинвань.
Линь Чжицин мысленно вздохнула: «Эх…»
Похоже, ей действительно необходимо намекнуть девочке, чтобы та проявляла больше осторожности с этой розой. На улице всякое случается, кто-нибудь обязательно найдет способ вывести ее из себя, и если она продолжит действовать так же опрометчиво, как сегодня, то тайну ее перерождения в облике Чэн Фэй сберечь точно не удастся.
Линь Чжицин чуть повернула промасленную зонтичную ручку, стряхивая с поверхности налипший снег.
Мужчина поспешно удалился, оставив Чэн Тинвань наедине с Линь Чжицин. Возникшее между ними неловкое молчание выдавало неловкость и стеснение; словно стыдясь своего недавнего дерзкого поведения, девочка слегка опустила голову, избегая встречаться с ней взглядом.
http://bllate.org/book/29246/3552466
Готово:
