Ранняя заря едва брезжала, Пятый утренний колокол пробил в пятый раз. Гражданские чиновники выстроились слева, а военные — справа, по порядку опуская головы и разделяясь на две стороны в Зале Цзиньлуань. Император Цяньхуа подпер подбородок рукой, с ленивым наклоном прислонившись к резному лакированному золотом трону. На душе у него было необъяснимо тревожно и раздражительно, но на лице это никак не отражалось. Он бросил косой взгляд на шумно споривших внизу придворных чиновников, опустя взгляд, сам не зная о чём думая.
С тех пор как он взошел на престол, сел на трон и взял в свои руки государственные дела, разве в первый год в великом зале хоть один день обходился без сцен споров и компромиссов, где все друг с другом грызлись и шумели, отступали и наступали? Торжественный и суровый Зал Цзиньлуань тогда казался не иначе как базарной площадью.
В последние полгода, по мере того как императорское величие становилось всё тяжелее, чиновники трёх рангов, шести палат и девяти ведомств, судя по всему, постепенно начали осознавать, что нынешний государь и Прежний император — это правители совершенно разных стилей. Прежний император действовал мягко и плавно, нынешний же напоминал обнажённый меч с леденящим и пронзительным блеском. Он не любил ни громоздких церемоний, ни поверхностной суеты из пышных украшений; дела решал просто и чётко, действовал быстро, точно и безжалостно. Попади что-то в руки нынешнего правителя, уж точно не произошло бы такого лёгкого и безнаказанного отношения к проступкам, какое случалось в период правления Прежнего императора.
Это заставляло придворных, привыкших к мягкости и благодушию Прежнего императора, чувствовать себя крайне неуютно. Им потребовалось немало времени на притирку, прежде чем появилась хоть какая-то видимость взаимопонимания между монархом и подданными.
Однако это с таким трудом обретённое временное спокойствие было разрушено абсурдным вступлением Южной Наложницы во дворце. Зал Цзиньлуань вновь зашумел оживлением. Если взглянуть со стороны хладным взором, минуло уже почти четыре месяца, а эти люди всё ещё цеплялись за эту нелепую мелочь и без устали трепали языками.
Тогда император Цяньхуа преодолел всеобщие возражения и, бросив всего несколько наглых и бесцеремонных фраз, заставил замолчать чиновников из императорского рода, а также гражданских и военных сановников, которые выскакивали один за другим, словно пельмени, брошенные в кипящую воду.
Министр ритуалов Сюй Кэсин до сих пор помнил тот день, когда стояла прекрасная и солнечная погода. Внутренний кабинет передал на рассмотрение мемориал от князя Чжэньнаня, и когда его зачитали перед лицом всех гражданских и военных чинов всего двора, весь зал мгновенно пришел в шок, а следом закипел от этого немыслимого прошения.
Если окинуть взглядом древность и современность, правители прошлых династий не раз совершали безумные поступки, но еще никогда не доводилось слышать, чтобы родной отец умолял выдать замуж законного, обладающего правом на престолонаследие благородного старшего сына в императорскую семью для пополнения гарема.
Гражданские чиновники резкими и колючими словами клеймили позором смехотворное и бредовое поведение князя Чжэньнаня, а обладающие несгибаемым стержнем военные чины прямо в зале суда плевали на постыдный поступок князя, который ради собственной выгоды продавал сына.
Тогда император лишь прищурился и слегка улыбнулся:
— Это всего лишь на один рот больше да на одну пару палочек, к тому же, учитывая эту армию в десять тысяч сильных и храбрых воинов, почему бы и не принять его во внутренние палаты?
Будучи высочайшим владыкой девяти и пяти, первым человеком в Поднебесной, он смеялся без всякого стыда и открыто заявлял: «Я зарился именно на это солидное приданое, поэтому и согласился скрипя сердце принять человека».
Прямолинейные и честные чиновники прямо на суде возражали императору, заявляя, что со времен основания Великой Лун подобного прецедента еще не было. Мужчина ростом в семь чи обязан постигать боевые искусства, отдавать себя на службу императорскому дому и преданно служить стране и двору, а не пренебрегать предковскими ритуалами и мужским достоинством, падая ниц под чужим телом.
Цензоры, которые издавна обожали устраивать доносы на основе слухов, один за другим выскочили с гневными лицами и выпученными глазами, ни за что не желая упускать выпавшую им прекрасную возможность прославиться в веках. Они едва не тыкали пальцем прямо в нос императору, усовещая его в том, что подобные мысли достойны лишь развратного правителя, а дела о страсти к мужчинам и разделении персиков ни в коем случае нельзя допускать. Как можно из-за мизерной выгоды пренебрегать государственными интересами, осквернять заветы предков и становиться посмешищем для будущих поколений? Они были готовы забрызгать кровью императорский зал, лишь бы принудить нынешнего государя забрать назад свои слова.
Император Цяньхуа подождал, пока они не исчерпают все свои силы в криках, после чего безмятежно произвел:
— Не говоря уже о том, что с древних времен существовала страсть к драконьим изломам, возьмем хотя бы нынешнюю династию. Сколько знатных и именитых семейств держат содержанок, развлекаются с мальчишками-актёрами и балуют любимчиков? Неужели мне назвать поименно каждый из этих родов и каждую семью? Разве может быть так, что я, чьё положение выше всех в стране, живу хуже и не так вольготно, как все вы? Неужели в ваших глазах чиновникам дозволено поджигать дома, а простому народу запрещается даже зажигать светильники, и я что же, уступаю какому-то простолюдину?
Его холодный взгляд скользнул по собравшимся внизу людям — проницательный и леденящий, словно он видел всех насквозь и держал в полном подчинении.
Те чиновники, что прыгали активнее всех, в тот же миг сдулись, лишились дара речи и готовы были со стыда сквозь землю провалиться. Они довели дело до того, что Ваше Величество заставило их произнести слова о готовности искупить вину смертью.
Как только Сюй Кэсин вспоминал об этом, его голова немедленно шла кругом, на лбу выступал холодный пот, а одежда промокала насквозь. Нынешняя суматоха при дворе была напрямую связана с ним.
А всё потому, что Наследный сын князя Чжэньнаня преодолел тысячи ли и подал во дворец прошение с просьбой разрешить ему прибыть в столицу для унаследования титула. Внутренний кабинет и остальные сановники дружно притворились глухими и немыми, наотрез отказываясь принимать эту горячую картошку. Сюй Кэсин, выдержав колоссальное давление, всё же заговорил, что и породило сегодняшнее оживление в зале суда.
Горячее масло брызнуло в кипящий котел, взрываясь искрами, и препирательства полились рекой в обе стороны, создавая поистине оживленную картину.
Кто-то тихо проговорил:
— Ишь ты, прошло всего несколько месяцев, траур по усопшим еще не закончился, а этот наследный сын уже так не терпит заехать в столицу, чтобы унаследовать княжеский титул?
— Ой, да еще вилами на воде писано, получит ли он этот титул вообще, а то ведь глядишь — и понизят в звании при наследовании!
— Неужто тебе известны какие-то тайны?
— А ты подумай: Южная Наложница вышла замуж за императорскую семью в мужском обличье, неужто ты думаешь, что он пошел на это по доброй воле? Какой дурак станет добровольно отказываться от высокого положения старшего сына и бежать в задние покои дворца, чтобы насмерть грызться с тремя тысячами красавиц? Тут наверняка кроются невероятные тайны, только вот я и сам толком не знаю всех закулисных подробностей.
— Если посудить, то законный сын и впрямь должен по всем правилам наследовать родовые святыни и княжеский титул. Трудно представить, о чем только думал князь Чжэньнань в то время, возвышая боковую наложницу и превращая сына от наложницы в законного наследника, в то время как законный сын, напротив, был вынужден уступить и лишился своего титула.— Тц, как говорится, появился отчим — появилась и мачеха, разве мало таких историй? В семьях вельмож и аристократов братья ради титула готовы друг другу глотки перегрызть, да и эта запутанная история в доме князя Чжэньнаня произошла бог весть сколько лет назад, новостью ее не назовешь.
— Именно в этом-то и суть. Княжеский титул — лакомый кусочек, от которого у любого глаза загорятся и разум помутится. Тайных историй там наверняка немало. Первая жена почила, на ее место встала наложница, и незаконнорожденный сын стал законным наследником, но, как ни крути, он все равно не сравнится с сыном от первой жены — ни по знатности, ни по законности прав. Жаль только, что законный сын попал во дворец, тем самым на корню оборвав возможность унаследовать титул.
Цао Дэи, видя, что спор внизу стал слишком шумным, сухо откашлялся, напоминая всем, что они находятся на утреннем докладе, а не на рынке, где базарные бабы торгуются за овощи.
Чиновники, чьи лица раскраснелись от захватывающих сплетен, поспешно прикусили языки, продолжая в уме рисовать яркие картины драматических страстей в знатном семействе.
Боковым зрением Цао Дэи заметил, что император Цяньхуа погрузился в свои мысли: он перестал подпирать подбородок и теперь бессознательно потирал левой рукой правую ладонь. Его брови недовольно хмурились, он зачем-то поднес руку к носу, понюхал ее и скривился с выражением брезгливости. Затем император нахмурился еще сильнее, плотно сжал губы, а его лицо стало еще мрачнее.
Увидев такое свирепое выражение на лице императора Цяньхуа, Цао Дэи почувствовал, как у него задрожали икры. Он замер у подножия императорских ступеней, боясь пошевелиться, и в душе его закрался страх: сегодня император вел себя крайне странно, и евнух до смерти боялся навлечь на себя гнев, мечтая лишь сбежать из этого опасного места.
Атмосфера в зале стала крайне напряженной, воцарилась гробовая тишина.
Министр Министерства ритуалов Сюй Кэсин в душе проклинал всех и вся: эта шайка бесчувственных прохвостов спихнула на него столь щекотливое дело, сделав его громоотводом. Видя, что император Цяньхуа пребывает в дурном расположении духа, Сюй Кэсин втянул голову в плечи. Он боялся, что сегодня добром это не кончится: хоть это и входило в его служебные обязанности, он все равно совершил промах. Действительно, взялся за больное место — ведь прекрасно знал, что император не терпит, когда кто-то лезет в дела его гарема.
Но, поразмыслив, он решил: у императорской семьи не бывает личных дел, гарем не должен вмешиваться в политику, а наследование титула — важное государственное дело, и к этой Южной Наложнице оно имеет не такое уж большое отношение.
Сюй Кэсин вытянул шею, расправил плечи и выпрямился, стоя посреди главного зала.
Если не обращать внимания на мокрую от пота спину, то, глядя на его статную фигуру, можно было принять его за стойкого и решительного высокопоставленного сановника.
Пока он предавался этим мыслям, император Цяньхуа внезапно встал, взмахнул рукавами и, не проронив ни слова, развернулся и ушел.
Цао Дэи засеменил следом, на ходу бросив:
— Разойтись.
Сюй Кэсин вытер рукавом пот со лба и перевел дух, едва не осев на пол. Знакомые коллеги поспешно подхватили его под руки, чтобы он не потерял лицо прямо в Зале Цзиньлуань, и вместе с ним покинули зал.Император Цяньхуа сидел на императорском паланкине и крайне неуверенно тер руки, а в голове у него невольно всплывала вчерашняя безумная и будоражащая сцена. С самого детства он рос в роскоши, и пусть даже не пользовался любовью отца-императора, ему никогда не доводилось прислуживать другим. С тех пор как он возмужал, разве женщины не бросались на него сами, покорно и ласково ублажая его? То ли дело тот негодяй: устроил балаган, упрямо потребовал, чтобы сначала ублажили его, и только после этого соизволил оказать внимание самому императору. И ведь нес всякую чушь: я первая проявила инициативу и поцеловала тебя, ты же сам отреагировал, мы же оба мужчины, рука руку моет, сначала я получу удовольствие, а потом твоя очередь, разве это не честно.
Император Цяньхуа никогда прежде не сталкивался с подобным, нашел это довольно занятным и поначалу растерялся, действительно позволив себе послужить тому негодяю. В бурных страстях он и сам испытал доселе неведомое, ни с чем не сравнимое возбуждение; они словно зеленые юнцы, впервые познавшие запретный плод, по очереди довели друг друга до конца, а в самом конце император в исступлении прижал того человека к себе и дважды бурно и сладострастно излился на его бедра.
При одной этой мысли лицо императора Цяньхуа потемнело, пальцы покраснели от растирания, и ему отчего-то показалось, что на них все еще осталась чужая влага — от этого в душе поднялось невыразимое чувство неловкости и глухого раздражения.
Цао Дэи семенил рядом с паланкином, трепеща от страха и стараясь услужить. До Дворца Цяньцин оставалось совсем чуть-чуть, но император по-прежнему хранил молчание. Осторожно взглянув на него, Цао Дэи подумал, что по обыкновению после утренней аудиенции император возвращался во Дворец Цяньцин заниматься государственными делами, однако сегодня чутье подсказывало ему, что возвращаться туда сейчас точно не стоит. Тревожно понизив голос, он заговорил:
— Ваше Величество, время уже позднее, самое́ расписание подавать обед.
Подумать только, сегодня даже время утренней трапезы давно минуло, уже приближался полудень.
Лицо императора Цяньхуа помрачнело пуще прежнего, он бросил на евнуха свирепый взгляд, положил руку на резной подлокотник с изображением золотого дракона и небрежно бросил:
— А Южная Наложница сегодня ходила к Императрице?
Цао Дэи опешил, лицо его окаменело. С неловким видом взглянув на императора — он ведь неотлучно сопровождал того на утреннем докладе и не имел ни малейшей возможности узнать о передвижениях Южной Наложницы, — Цао Дэи почувствовал замешательство, но стоявший за его спиной сообразительный маленький евнух быстро шепнул ему несколько слов на ухо. Глаза Цао Дэи тут же просветлели, и он почтительно доложил:
— Докладываю императору: по заведенному порядку наложницы на следующий день после ночи, проведенной с императором, должны засвидетельствовать почтение Императрице. Сегодня, как только Ваше Величество изволили удалиться, Южная Наложница так и поступила, и в этот час она как раз находится в Императорском саду.
Императору Цаньхуа показалось, будто у него в голове гулко зазвенело. Провела ночь, провела ночь — эти слова непрерывным круговоротом неслись в его мыслях, разжигая в груди еще большую ярость. Проклятье, вчера он явно лишился рассудка.
Невольно вспомнилось и другое: чем это он занялся в Императорском саду в такой час? Сидел бы себе смирно в покоях, а не шатался повсюду с бесстыдным видом, только позориться горазд.
http://bllate.org/book/28991/3510960
Готово:
