В этом маленьком полуразрушенном даосском храме и впрямь скрывалось немало занятного.
Цзян Лян прислушивался к обмену репликами между Ци Цы и старым даосом, но мысли его уже давно витали далеко отсюда. Поколебавшись, он наконец прервал их разговор:
— М-мы можем навестить Гэ Вэйцзяня?
Даос Сюй Пин тут же перевёл на него взгляд, кивнул, но с горькой усмешкой пояснил:
— Навестить-то можно, только ни в коем случае не выпускайте его из комнаты. Иначе... снова случится беда.
После этого он кликнул того самого юного послушника и велел ему проводить троих гостей к Гэ Вэйцзяню.
— Благодарю вас, даос.
Ци Цы, сохраняя неторопливость, поблагодарил старого даоса, после чего вслед за послушником направился вглубь храмового комплекса, за Главный зал.
Снаружи обитель казалась обветшалой, но её внутренняя планировка оказалась вовсе не проста. По обе стороны от Главного зала Сань Цин тянулись две крытые галереи, ведущие к Залу Царя Лекарств и Залу Избавления от Страданий, которые затем сходились у центрального Зала Небесного Мастера.
За Залом Небесного Мастера уже начиналась жилая зона, где обычно обитали даосы: три или четыре уединённых небольших дворика, в которых время от времени мелькали фигурки хлопочущих послушников.
Гэ Вэйцзяня заперли как раз в одном из таких двориков, изначально предназначенных для приёма странствующих практиков.
Двор зарос высокой, по пояс, сорной травой — несмотря на пришедшую зиму, стебли высохли и пожухли, но так и остались торчать из земли. Расчищенным оказался лишь небольшой пятачок перед входом в дом, покрытый свежевыпавшим снегом.
Подойдя к комнате, где содержался Гэ Вэйцзянь, они увидели на двери тяжёлый чёрный железный замок. Послушник сразу предупредил, что наставник запретил ему открывать дверь, поэтому оставалось лишь заглядывать внутрь через приоткрытое деревянное окно.
В комнате царил непроглядный мрак. На всех четырёх стенах плотными, густыми рядами были выписаны киноварные заклинания; извиваясь и переплетаясь, они выглядели так, будто норовили вползти прямо в человеческие вены.
Юноша в еще не снятой форменной одежде сжался в комок в самом дальнем углу, его всего колотило в лихорадке. Широко раскрытые глаза полностью заплыли чернильно-чёрными зрачками, а в уголках глаз виднелись засохшие следы крови — кожа там потрескалась от напряжения.
Увидев товарища в таком жутком состоянии, Цзян Лян с болеющим сердцем прикрыл рот рукой. С большим трудом справившись с подступившими рыданиями, он робко окликнул полумёртвым голосом:
— Гэ Вэйцзянь, Гэ Вэйцзянь... Ты узнаешь меня?
Услышав его голос, Гэ Вэйцзянь медленно повернул голову, а затем вдруг растянул потрескавшиеся губы в улыбке:
— Цзян Лян, ты пришёл.
Поняв, что друг узнал его, Цзян Лян тут же воспрянул духом и усердно закивал:
— Да, я пришёл навестить тебя! Как ты себя чувствуешь?
Гэ Вэйцзянь продолжал улыбаться, но его остекленевший взгляд бессмысленно уставился куда-то за окно, и он забормотал в бреду:
— Попроси их выпустить меня...
Каждую ночь она плачет за дверью и зовёт меня наружу.
Глава 10
При этих словах лицо Цзян Ляна мгновенно побелело, и он с молчаливой мольбой уставился на Ци Цы.
Ци Цы же лишь задумчиво поигрывал двумя нефритовыми счетными бусинами, а затем обратился к стоявшему рядом послушнику:
— Нам тревожно оставлять Гэ Вэйцзяня здесь одного. Будь добр, юный даос, распорядись выделить нам несколько гостевых комнат.
Послушник уже было собрался ответить, что не вправе принимать такие решения сам, как вперёд шагнул Не Линь и сунул ему в ладонь несколько серебряных монет. Мальчик, привыкший к полунищенской жизни в горах, отроду не видывал столько денег и тут же принялся отталкивать руку Не Линя обратно:
— Я... я схожу спрошу наставника! Столько денег совсем не нужно.
Однако Ци Цы лишь улыбнулся ему, ласково похлопав по плечу:
— Бери, юный даос, не стесняйся. Ваша обитель спасла нашего друга, так что это от чистого сердца.
Мальчика от этой улыбки буквально ослепило. Совершенно растерявшись и потеряв дар речи, он смог лишь механически кивать:
— Хорошо... хорошо, я пойду скажу наставнику...
— Не спеши, — Ци Цы придержал послушника за плечо и, пользуясь тем, что тот еще не пришёл в себя, тут же задал следующий вопрос: — Из слов даоса Сюй Пина мы поняли, что нашего друга околдовала горная нечисть.
Не ведаешь ли, что это за тварь?
При упоминании этого на лице послушника промелькнуло смущение. Но нравом он обладал простым, да к тому же успел взять у чужаков деньги, так что, помявшись, всё же признался:
— Вообще-то... ничего страшного, если я расскажу. Об этой истории знают все в храме, просто поначалу мы не стали говорить старшему брату Цзяну, чтобы не позорить нашу обитель.
— Раз речь идет о жизни нашего друга, будь добр, поведай нам, юный даос. А Ци Цы со своей стороны даёт слово, что мы никому об этом не расскажем, — снова мягко уговорил его Ци Цы, заметив, что язык у мальчика оказался не за зубами.
Видя, в каком бедственном положении находится Гэ Вэйцзянь, маленький послушник сжалился и выложил всё как на духу:
— Старшие братья сказывали, будто история эта тянется уже не один десяток лет. В те времена народная тропа к нашему храму не заростала, и благовоний жертвовали видимо-невидимо.
Один молодой даосский дядя спас в горах прекрасную девицу.
Ци Цы слыхал подобные байки не то по сотне, не то по восемьдесят раз на дню. Не дожидаясь, пока послушник договорит, он уже мысленно догадался, что между тем даосом и девицей наверняка завязалась страсть.
Послушник, по всей видимости, и сам смущался таких подробностей, а потому быстро проскочил эту часть и продолжил:
— ...А потом этот дядя заявил тогдашнему настоятелю, наставнику нашему, что хочет сложить с себя сан и вернуться в мир. Только настоятель возлагал на него большие надежды, а потому наотрез отказался и даже запретил ему видеться с той девушкой.
Следующие несколько дней девица просидела взаперти в комнате, наотрез отказываясь от храмовой еды и утоляя жажду лишь горной росой.
А запертый в келье монах стоял на своём, не отступая ни на шаг, и лишь молил наставника дать согласие.
Шло время, и сердце старого настоятеля, в конце концов, не было сделано из камня — он опасался, что девушка попросту не выдержит голодовки. И вот однажды ночью, не в силах уснуть от тревоги, старец вышел прогуляться к корпусу, где держали провинившихся учеников. Но кто бы мог подумать... он отчётливо услышал женский голос, доносившийся из комнаты ученика.
В гневе старый даос рассвирепел так, что чуть не рухнул замертво. Выбив дверь ударом ноги, он ворвался внутрь и увидел, как ученик прижимает к груди сделанную из шёлка куклу, поразительно похожую на ту девушку, и о чём-то беседует с ней сам с собой.
Решив, что ученик помешался рассудком от тоски, старик окончательно смягчился. Тяжело вздохнув, он дал добро: пусть снимает одежды монаха, забирает девушку и уходит в мир.
Только вот... когда они пришли в комнату девицы, оказалось, что та уже давно скончалась, и тело её успело остыть.
— Тот дядя после этого тронулся умом окончательно. Выбежал из обители и сгинул неизвестно где, — на этом моменте послушник помрачнел, словно искренне сочувствуя чужому горю.
Однако вскоре по храму поползли жуткие слухи. Множество даосов клялись, что видели шёлковую куклу, как две капли воды похожую на ту девушку: в пеёстрых, кричащих одеждах она то появлялась в углу Главного зала, то возникала в тихой келье для медитаций... Короче говоря, объявиться она могла где угодно и в любое время.
Сначала монахи просто пугались, и ничего страшного не происходило. Но со второго месяца... один за другим начали умирать люди — их находили прямо в собственных комнатах, причём вид у мертвецов был до ужаса кошмарным.
С тех-то пор по углам и зашептали, будто неприкаянная девица вернулась в обитель за кровной местью. И с той поры даосский храм начал увядать день ото дня.
Старый настоятель, убитый горем и считавший себя единственным виновником всех бед, собственной кровью написал защитные от нечисти заклинания, выстроил в лесу небольшой жертвенник-нишу, а затем покончил с собой на том самом месте, где когда-то жила та несчастная девушка, искупая грехи ценой собственной жизни.
— ...После этого в обители больше не случалось беды. Зато в последние годы время от времени кто-нибудь из забредших в горы путников обязательно натыкается на ту шёлковую куклу и Земляную нишу.
Потому-то наши наставники и ночами патрулируют горные леса, чтобы приводить в храм тех, кого морочит нечисть... Только вот — большинство из них всё равно долго не живут.
Послушник с состраданием глянул на скорчившегося в углу комнаты Гэ Вэйцзяня и тяжело вздохнул.
Выслушав эту историю, Цзян Лян онемел. Он-то думал, что худшее, что может случиться с Гэ Вэйцзянем — это вечное заточение здесь, но по крайней мере он сможет остаться рядом и составить ему компанию.
Кто бы мог подумать, что даже при таком раскладе спасти товарищу жизнь не удастся.
Ци Цы же, напротив, погрузился в глубокие раздумья. Выдав пару дежурных фраз с сочувственным видом, он велел юному послушнику готовить для них комнаты.
Убедившись, что поблизости больше нет посторонних, Не Линь тихонько подошел к Ци Цы сзади и слегка наклонился к нему:
— Похоже, старший молодой господин не верит ни единому его слову.
Ци Цы чуть приподнял брови, крутанулся на месте и окинул телохранителя оценивающим взглядом; уголки его губ тронула едва заметная улыбка:
— Как ты можешь говорить глупости? Разве тот мальчик похож на лжеца?
— Но ты всё равно не веришь, — Не Линь оставался непоколебим, как чурбан, напрочь лишённый всяких околичностей, и высказал всё с предельной уверенностью.
Поняв, что этот чурбан раскусил его насквозь, Ци Цы донельзя заскучал и принялся перебрасывать в ладони две нефритовые счетные бусины:
— Мальчик-то не лжёт, да только история, которую ему преподнесли, вовсе не обязательно правдива.
Станет ли кто-то умирать из-за любовной тоски, да ещё и требовать за это жизни целого храма?
В глазах Не Лийна отразился силуэты Ци Цы. Его кадык качнулся, но с губ не сорвалось ни слова.
Ци Цы внезапно резко развернулся и уставился прямо на него:
— Чего ты так уставился? Считаешь меня бессердечным чурбаном, чуждым страсти?
— Нет, — покачал головой Не Линь, и его низкий голос прозвучал глухо: — Люди, пожалуй, на такое вряд ли способны.
Ци Цы на мгновение опешил, а затем шагнул вперёд, вплотную прижавшись к телохранителю, задрал голову и вгляделся в его узкие, удлинённые зрачки:
— А звери?
Не Линь тут же отвёл взгляд, избегая смотреть на него. Так они застыли в немом противостоянии на несколько ударов сердца, пока Ци Цы наконец не отступил, вновь принимаясь перебирать в пальцах нефритовые счетные бусины:
— И то верно, ты же не зверь, откуда тебе знать.
В этот момент снова прибежал юный послушник и доложил, что комнаты готовы и гостей прозывают на постой.
Не говоря больше ни слова Не Линю, Ци Цы позвал Цзян Ляна, всё ещё не отходившего от окна с видом на Гэ Вэйцзяня, и послушно последовал за проводником.
Солнце зимой садится рано, а в горах — тем более. Ци Цы достал позованные карманные часы и глянул на циферблат: едва перевалило за пять, а снаружи уже стояла непроглядная темень.
К ужину послушник принёс им постные блюда. Хотя еда была вегетарианской, всё оказалось чистым и горячим, так что Ци Цы остался вполне доволен.
Однако, когда настала пора ложиться спать, он помрачнел, потрогав жесткое и холодное постельное белье. Поразмыслив, он плотнее запахнул шубу из соболиного меха и направился к двери соседней комнаты.
Не успел он поднять руку, как дверь перед ним отворилась изнутри, и высокая фигура Не Лийна заслонила проход — казалось, тот поджидал его здесь уже давным-давно.
— Чего ты тут столбом стоишь? — Ци Цы поспешно попытался скрыть растерянность и первым перешёл в наступление, укоризненно глянув на телохранителя.
Не Линь и не думал разоблачать его уловку, ответив с предельной прямотой:
— Ждал молодого господина.
http://bllate.org/book/28842/3488237
Готово:
